Кира Резник – Свидетель (страница 17)

- Ничего. Я только забрала то, что уже лежало. А сейчас он опять печатает.

Морозов вышел первым. За ним Паша. Надя задержалась на секунду у Риты.

- Рит.

- Не надо.

- Я должна была спросить.

- Знаю.

- Тогда почему ты...

- Потому что знать и хотеть дать тебе в челюсть - разные нормальные человеческие процессы. Не путай.

Надя кивнула. Это было честнее прощения.

В коридоре принтер стоял на тумбе под старым плакатом о санитарной безопасности. Из него медленно вылезал лист. Бумага цеплялась краем, механизм жевал её с тихим влажным шорохом.

Морозов вытащил лист, не касаясь напечатанного поля. На странице было всего четыре строки:

«Корнеева Р. В.

Достоверность свидетельства: управляемая.

Статус: пригодна.

Ограничение допуска: инициировано».

Ни подписи. Ни шапки. Ни исходящего номера.

Только в правом нижнем углу стояла маленькая служебная метка печати:

«СТР-ОП».

Паша посмотрел на Надю.

- Олег Павлович.

Из секционной донёсся голос Риты:

- Если этот Олег Павлович сейчас живой, передайте ему: я его тоже когда-нибудь распечатаю. Желательно послойно.

Никто не засмеялся.

Красная точка в углу продолжала гореть.

8. Передумал

Суханов приехал в старый отдел без звонка. Так было быстрее и честнее. Когда люди успевали подготовиться, они начинали говорить правильно, а правильная речь в ведомственном здании часто означала, что где-то уже убрали грязную папку, пересадили испуганного сотрудника в дальний кабинет и сменили пароль на компьютере, который не должен был существовать.

На проходной его узнали не сразу. Потом узнали слишком хорошо.

- Игорь Михайлович, вы к кому?

- К памяти, - сказал Суханов. - Она здесь ещё числится?

Дежурный не понял и поэтому сделал вид, что понял. Это был старый способ выживания в отделах: на странную фразу старшего отвечать уважительной тишиной. Суханов расписался в журнале, где страницы пахли пылью, дешёвой пастой и руками людей, которые годами писали одно и то же. Телефон у него ловил одну полоску. На экране висело недоставленное сообщение от Лазарева: «Агеев вышел на Стр...» Дальше не загрузилось.

Суханов сунул телефон в карман. Хватит. Если связь решила молчать, он поговорит с теми, кто ещё не умеет зависать.

Архив в этом отделе был не подвалом, а комнатой без окон на втором этаже. Там стояли металлические шкафы, старые папки и женщина по фамилии Лычкина, которую Суханов помнил лет двадцать. Она почти не изменилась, только стала меньше, суше и злее. Такие женщины переживали реформы, начальников, проверки, ремонт, грибок на стенах и мужчин с очень важными лицами. Их редко повышали, зато без них ведомство забывало, где у него позвоночник.

- Игорь Михайлович, - сказала Лычкина. - Вы опять без запроса.

- Я с лицом.

- Лицо у вас плохое.

- Другого не выдали.

Она посмотрела на него поверх очков.

- Что ищем?

- Дело восемнадцать-сорок семь. Горячев Сергей Алексеевич. Август восемнадцатого. Свидетель, который официально погиб.

Лычкина не шелохнулась. Только пальцы на папке замерли.

- А с чего вы решили, что оно у нас?

- Потому что вы спросили не «кто это», а «с чего решили».

- Вы всегда были неприятный.

- С возрастом стараюсь держать форму.

Она встала, пошла к дальнему шкафу, достала ключ из кармана халата. Халат был не медицинский, а архивный, серый, с пятнами тонера. Ключ повернулся туго. Суханов стоял у стола и смотрел на её спину. Он уже знал, что дело есть. Теперь нужно было понять, кто успел побывать здесь раньше.

Лычкина вернулась с тонкой папкой. Слишком тонкой для дела, где человек погиб, свидетель исчез, а тело стало чужим. Положила перед ним.

- Опись неполная, - сказал он, даже не открыв.

- А вы ещё не смотрели.

- Я по весу.

- Вот за это вас и не любили.

- Меня много за что не любили.

Он открыл папку. Первые листы лежали ровно. Постановление, рапорт, объяснение. Ксерокопии с серой полосой у края. Потом - протокол допроса Горячева. Живой Сергей Алексеевич тогда говорил сухо, коротко и так испуганно, что страх проступал даже через бумагу. Видел машину. Видел двух людей. Видел, как один передал пакет, второй не взял сразу. Видел лицо сотрудника. Не полностью. Бок, шрам у уха, кольцо на пальце. Потом подпись.

Дальше был лист с отказом от дополнительных показаний.

Суханов его помнил.

Не весь. Бумагу не помнил, формулировки не помнил, кабинет не помнил. Но помнил ощущение: молодой свидетель, грязный коридор, задержанный вдох, старший опер, который сказал тогда: «Передумал парень. Не давите, Игорь Михайлович, он и так весь развалится». Суханов тогда не стал давить. В деле хватало других следов, начальство торопило, свидетель был слабый, зависимый от временной работы и чужого угла. Ему казалось, что он оставляет человеку шанс выжить.

Он прочитал отказ.

«Сведения, сообщённые ранее, считаю ошибочными. В состоянии стресса мог неверно воспринять обстоятельства. Дополнительных показаний давать не желаю. Претензий к сотрудникам не имею».

Подпись Горячева дрожала.

Внизу стояла служебная отметка: «Свидетель непригоден к дальнейшему процессуальному использованию. Рекомендовано исключить из активной работы».

Суханов медленно поднял глаза.

- Это кто написал?

Лычкина молчала.

- Вера Петровна.

- Я не следователь.

- Я тоже сейчас не на исповеди.