Кира Резник – Свидетель (страница 15)

- В помещении ведётся видеонаблюдение, - сказал он. - Служебная безопасность.

- Служебная безопасность у нас висит над дверью, - сказала Рита. - Старая, слепая и пишет максимум затылки. А это новая. И смотрит на стол.

Морозов уже стоял под камерой, не прикасаясь к ней. Он смотрел не на объектив, а на кабель, уходящий в пластиковый короб. Лицо у него было такое, будто он увидел дохлую крысу в системном блоке и теперь решал, хоронить её или допросить.

- Она не на штатном питании, - сказал он.

Агеев посмотрел на него.

- Вы кто?

- Человек, который знает, чем провод отличается от лапши.

- Посторонним лицам запрещено вмешиваться в работу технических средств учреждения.

- Я и не вмешиваюсь. Я скорблю.

Паша шагнул между ними прежде, чем Агеев успел сделать из этой реплики отдельную проблему.

- Камера указана в схеме помещения?

- Это вопрос не ко мне.

- Теперь к вам. Вы пришли с проверкой, в помещении обнаружено неучтённое средство фиксации. Вы его заметили после того, как всем пришло сообщение с изображением Корнеевой. Значит, либо вы фиксируете нарушение, либо становитесь частью его сокрытия.

Агеев чуть сузил глаза. Он не был глупым. Это усложняло разговор.

- Я фиксирую, что эксперт Корнеева отказалась исполнить требование служебной проверки.

- Сначала зафиксируйте камеру.

- Не надо мне указывать порядок действий, Лазарев.

- Тогда хотя бы сделайте вид, что порядок у вас есть.

Рита коротко хмыкнула, но без радости. Она снова посмотрела на тело. Её диктофон лежал рядом, маленький, чёрный, смешной против красной точки в углу. Рита потянулась к нему и повторила сухим голосом:

- Эксперт Корнеева Р. В. продолжает внешний осмотр. В помещении выявлено неучтённое средство видеозаписи, ориентированное на рабочую зону секционного стола. Схема размещения камер на момент начала осмотра мне не предъявлялась. Доступ к записи не обеспечен. Принимаю к сведению риск несанкционированной фиксации и продолжаю, потому что тело, в отличие от служебной проверки, уже не подождёт.

- Корнеева, - сказал Агеев.

- Что, Агеев? Я ещё не матерюсь в протокол. Уважайте мой профессиональный рост.

Надя не вмешивалась. Ей нужно было видеть лица. Агеев смотрел на Риту с раздражением, но не с ненавистью. Паша - на Агеева, удерживая коридор. Морозов - на короб под потолком. Рита - на тело. Вся комната разошлась по ролям так быстро, будто кто-то давно раздал им эти роли и теперь проверял, кто сорвётся первым.

Телефон Нади вибрировал в ладони. Сеть в морге снова стала плохой. Значок передачи данных появлялся, исчезал, возвращался с маленькой буквой, которой современный человек стыдился почти как бедности. Сообщение с фотографией Риты всё ещё висело в чате. Под ним появилась строка: «переслано много раз». Это было невозможно и поэтому почти ожидаемо.

Она показала экран Морозову.

Он глянул один раз.

- Не трогай. Экран не блокируй. Потом снимем.

- Оно уже переслано.

- Конечно. Они же не угрожают. Они строят аудиторию.

Агеев услышал и повернул голову.

- Какая аудитория?

- Та, для которой Корнеева уже нарушила, - сказал Морозов. - Ещё до того, как кто-нибудь понял, что нарушили вы.

- Вы сейчас делаете серьёзное заявление.

- Нет. Серьёзное я делаю матом. Это пока предварительная техническая ненависть.

Паша жестом остановил Морозова. Тот послушался, но только телом. Лицо продолжало ругаться.

Рита тем временем подняла левую руку Рыбина. Или того, кого пока приходилось называть Рыбиным, потому что язык тоже зависел от бумаги. На предплечье старый рубец тянулся криво, не инъекционной точкой, не линией обычной бытовой травмы. Рита подсветила его фонариком.

- Вот это видите?

- Следы инъекций, - сказал Агеев по папке.

Рита даже не посмотрела на него.

- Папка у вас, конечно, зрячая, но я всё-таки спросила живых. Лазарев?

Паша наклонился.

- Резаная рана. Старая. Ровного края нет. Заживление грубое.

- Климова?

Надя подошла ближе. Кожа вокруг рубца была плотнее, светлее, с неровным втяжением. Не медицинская картинка. Чужая старая боль, которой кто-то придал удобное объяснение.

- Его писали зависимым, - сказала она.

- Его готовили зависимым, - ответила Рита. - Это разные способы смотреть на человека.

Слово «готовили» зависло над столом хуже запаха хлорки.

Рита осмотрела кисти. Под ногтями было мало грязи. Слишком мало для человека, который якобы умер в подъезде после уличного вещества и падения. На правом большом пальце кожа была содрана аккуратно, почти сухо, как после недавнего грубого снятия пластыря или датчика. Рита отметила это на диктофон, потом попросила Пашу сфотографировать.

- На мой аппарат, - сказала она. - Не на их. И без этих ваших синхронизаций в райские облака.

Паша достал служебный телефон, потом свой старый, уже потрёпанный, с трещиной в углу. Рита показала на второй.

- Вот этот. Он выглядит так, будто ему можно доверять хотя бы из жалости.

- Он без доступа к делу.

- Прекрасно. Значит, дело его пока не испортило.

Агеев резко закрыл папку.

- Я повторяю: осмотр должен быть прекращён до выяснения обстоятельств допуска эксперта.

- Осмотр будет продолжен, - сказал Паша.

- На каком основании?

- На том, что тело находится в экспертном учреждении, признаки нарушения маркировки выявлены до вашего требования, а прекращение сейчас создаст риск утраты следов. Если хотите - оформляйте моё несогласие.

- Оформим.

- Отлично. Только пишите разборчиво. У нас сегодня слишком много людей умерло от плохого текста.

Надя услышала в Пашином голосе усталость. Не слабость. Опасную ровность человека, который уже решил, что будет говорить правду, даже когда она станет неудобной. Она знала этот тон и не любила его. После такого тона люди обычно оставались одни в коридоре с протоколом, где каждое слово становилось не защитой, а новым краем.

Телефон Агеева завибрировал. Он посмотрел на экран и слишком быстро убрал аппарат в карман. Надя стояла достаточно близко, чтобы увидеть только две строки: «Олег Павлович» и «не спорить в помещении».

Не фамилия. Но ей хватило.

- Вам подсказывают? - спросила она.

Агеев поднял на неё глаза.