Кира Резник – Последний вход (страница 3)

- Нет. Вы просто постучали в дверь, которую уже открывали.

2. Человек, который злится

Юлия Антипова держалась до тех пор, пока Надя не поставила перед ней чашку чая.

Чай был плохой. Пакетик Надя передержала, сахар не предложила, ложку дала мокрую, с пятном от старого кофе на ручке. Но чашка была настоящей, тяжёлой, с трещиной у ободка. Люди часто срывались не на вопросах, не на документах и не на страшных словах. На чашке. На том, что кто-то всё-таки поставил перед ними предмет, предназначенный не для дела, а для тела.

Юлия взяла чашку обеими руками и вдруг заплакала. Без звука, почти аккуратно. Слёзы падали в чай. Она сразу попыталась отвернуться, как будто в конторе существовало правило о запрете лишней влаги, кроме ноябрьского дождя.

Надя не утешала. Утешение было дорогой вещью, а у неё сейчас не было права раздавать дорогие вещи просто так. Она открыла папку Антиповой и стала смотреть.

Документы были собраны плохо, но честно. В таких папках всегда была своя правда: лишние копии, криво распечатанные скриншоты, фотографии экрана с бликами, три одинаковых заявления, на одном из которых синей ручкой кто-то написал «принято устно», что само по себе было маленьким преступлением против смысла. Юлия не знала, что важно, поэтому принесла всё. Это было лучше, чем когда клиент приносил только красивую версию.

- Расскажите по порядку, - сказала Надя. - С того момента, когда отец попал в пансионат.

Юлия вытерла лицо рукавом. Салфетки на столе были, но она их не заметила.

- Инсульт у него был в августе. Не тяжёлый. То есть тяжёлый, конечно, но не так, как бывает. Речь смазалась, правая сторона слабая. В больнице сказали, нужна реабилитация, потом временный уход. Я работаю сутки через двое, брат в Мурманске, мать умерла давно. Отец сам сказал: «Сдай меня куда-нибудь, только не делай вид, что ты сиделка». Он вообще…

Она запнулась.

- Что?

- Он гадкий. Я не хочу сейчас делать из него хорошего, потому что он больной. Он всегда был гадкий. Упрямый, злой, всем недовольный. Но он мой отец. И он живой.

- Хорошее начало, - сказала Надя.

Юлия подняла глаза.

- Что?

- Вы не пытаетесь продавать мне святого. Продолжайте.

Юлия впервые за всё время почти усмехнулась. Лицо у неё сразу стало старше.

- В «Северной гавани» сначала было нормально. Дорого, но нормально. Он ругался, требовал домой, писал мне сообщения левой рукой, там половину нельзя было разобрать. Потом в октябре мне начали говорить, что он отказывается от некоторых процедур. Я приезжаю - он орёт, что ничего не отказывался, просто не будет делать упражнения с «этой курицей». Курица - это инструктор. Он всех так называет, у него вообще словарный запас после инсульта стал как у злого попугая.

- Врачебные документы есть?

- Выписки, назначения, заключение невролога. Там написано, что когнитивно он сохранен. Может понимать, может выражать волю. Речь нарушена, моторика нарушена. Но голова работает. Он шахматы по телефону играет. Матерится в чате двора. Живее многих здоровых.

- Кто оформлял цифровой доступ?

Юлия достала отдельный лист.

- Вот. В пансионате сказали, что это новый порядок. Для лежачих и маломобильных. Чтобы не гонять родственников с бумажками. Биометрия, голосовая верификация, кодовое слово, терминал. Отец должен был подтвердить, кто может получать сведения, кто может заказывать услуги, кому звонить при ухудшении. Мы с ним это обсуждали. Он сказал, чтобы я была основной, брат дополнительный, а соседу Петровичу ничего не давать, потому что Петрович мудак.

- Петрович есть в документах?

- Нет.

- Жаль. Мудаки в документах иногда полезны.

Юлия моргнула, потом опять почти улыбнулась.

Надя разложила листы в три стопки: медицинское, цифровое, жалобы. Отдельно положила фотографии терминала. Терминал стоял в холле пансионата, рядом с кулером и стендом «Наши будни». На стенде старики лепили что-то из солёного теста. Под фотографиями была бумажная снежинка. Рядом с терминалом - камера. Надя увеличила снимок. На корпусе терминала был маленький знак подрядчика, знакомый по Садовой, 55. Не тот же логотип, но та же порода: серый круг, тонкая линия, буквы, которые ничего не обещают.

- Когда был последний вход?

Юлия ткнула пальцем в распечатку.

- Три дня назад, в 16:42. Я в это время была на смене. Отец, по журналу, находился в комнате отдыха после занятия. Но он говорит, что его никуда не водили. Точнее, говорит плохо, но смысл такой: «не ходил, не жал, пошли они». Я записала на видео.

Она открыла ролик.

На экране был старик в больничной кровати. Худой, злой, с перекошенным ртом и очень живыми глазами. Правая рука лежала поверх одеяла как чужая. Левая держала пластиковый стакан. На фоне пищал телевизор, кто-то в коридоре смеялся. Старик смотрел в камеру дочери с такой яростью, что Надя сразу ему поверила больше, чем всем распечаткам.

- Пап, ты входил в этот терминал? - спрашивала Юлия за кадром.

Старик морщился.

- Чё?

- Терминал. В холле. Подписывал что-то?

- Не... - он закашлялся, разозлился на кашель, махнул левой рукой. - Не жал. Суки. Я бы... я бы им... дверь.

- Какую дверь?

- Закрыли. Они закрыли. Я живой, Юлька. Ты им скажи. Я живой, блядь.

Видео оборвалось.

Юлия убрала телефон, будто ей стало стыдно за отцовский мат. Рита бы сказала, что это лучшее заключение о сохранности личности, какое она слышала за месяц. Надя почти услышала её голос и не стала улыбаться.

- Покажете это Рите Корнеевой, - сказала она.

- Кому?

- Эксперту. Потом. Не сейчас.

- Вы поможете?

Надя посмотрела на неё поверх документов.

- Я пока не знаю, что вы мне принесли: преступление, ошибку, семейный конфликт или наживку.

Юлия побледнела.

- Я не...

- Я не говорю, что вы сознательно. Наживкой часто делают честных. Они лучше пахнут.

- Кто они?

- Вот это и надо выяснить.

Телефон Нади лежал экраном вниз, но звук был включен. Он коротко вибрировал каждый раз, когда система считала нужным проявить заботу. Надя не смотрела. Вибрация повторилась через минуту. Потом ещё раз. Юлия косилась на телефон, но спрашивать не решалась.

Надя взяла отдельный блокнот. Бумажный. После «Доверенного лица» бумага уже не казалась безопасной, но хотя бы не отправляла уведомления сама.

- Кто имел выгоду от закрытия решений вашего отца?

Юлия ответила слишком быстро:

- Никто.

- Это редко бывает правдой.

- У него нет квартиры в центре, если вы про это. Комната в коммуналке на Гражданке, дача разваленная, пенсия, какие-то накопления. Он бывший инженер. Всю жизнь работал на оборонном заводе, потом на складе, потом в охране. Ничего такого.

- Коммуналка приватизирована?

- Да.

- Соседи?

- Две комнаты чужие. Одна семья уехала, сдают. Во второй женщина пожилая, она с отцом ругалась лет двадцать. Но она не про цифровые входы, она про кастрюлю в общем холодильнике.