Кира Резник – Последний вход (страница 22)

Это был новый вопрос. Не прежнее «я еду», не следовательское «поехали», не защитное «одна ты не пойдёшь». Он спросил. И этим на секунду сделал коридор шире.

- Да, - сказала она. - Рядом.

Он кивнул.

- Рядом.

Морозов остался у стола с карандашом и актом, который нельзя было сканировать.

- А я?

Надя открыла дверь.

- Ты рисуешь память.

- Ненавижу финальные книги, - сказал Морозов.

- Мы не в книге.

Он посмотрел на неё почти ласково.

- Вот поэтому всё так плохо.

На лестничной площадке пахло мокрой побелкой и чужим ужином. Конверт больше не лежал на коврике. Площадка была пустая. Надя закрыла дверь и проверила ручку.

Не потому что боялась.

Потому что теперь любое открытие надо было помнить рукой.

10. Журнал без поиска

Пансионат находился на северной окраине, в здании, которое когда-то строили с верой в светлые коридоры, а потом долго приспосабливали к экономии. Стеклянный вход, пандус с облупленными поручнями, пластиковые кадки с почти живыми растениями, стойка охраны, где пахло растворимым кофе и старой формой. В холле висел телевизор без звука. На экране кто-то улыбался так широко, будто ему уже подтвердили все права на чужую радость.

Суханов стоял у стойки. Не спорил, не давил, не махал удостоверением. Просто стоял. Для него это было почти насилием над природой. Охранник смотрел в монитор с таким лицом, будто надеялся, что если не поднимать глаза, большой человек в мокром пальто станет интерьером.

Юлия Антипова сидела на пластиковом стуле у стены. На коленях у неё лежала папка, поверх папки - ладони. Ладони были красные, с короткими ногтями, у одного ногтя треснул лак. Она вскочила, когда увидела Надю.

- Он говорит.

Слова вышли как обвинение. Не Наде. Всем.

- Что говорит?

- Что он не входил. Что вообще не понимает, что они от него хотят. Что телефон у него забрали месяц назад, потому что «ему вредно нервничать». А последний вход был неделю назад. С его устройства.

Паша тихо спросил:

- Кто устройство держал?

Юлия посмотрела на стойку.

- Тут говорят, что никто. Устройство хранилось в сейфе.

Суханов не обернулся.

- А сейф, конечно, сам себя уважает и открывается только по нравственной необходимости.

Охранник у монитора побледнел.

- Игорь Михайлович, - сказала Надя.

- Я молчу.

- Это не очень похоже.

- Я молчу внутренне.

Юлия повела их по коридору. Здесь было тепло и душно. На стенах висели распечатанные пейзажи: берёзы, озеро, храм, всё то, чем учреждения обычно извинялись за запах лекарств, каши и закрытых дверей. Из одной комнаты доносился старческий смех, из другой - кашель. Медсестра с тележкой прошла мимо и не посмотрела на них. В таких местах люди быстро учились смотреть сквозь чужую беду, чтобы не увязнуть по колено.

Антипов лежал у окна. Худой, с острым носом и белыми волосами, которые торчали так, будто тело уже устало от внешнего порядка. Глаза у него были ясные, злые. Хорошие глаза для человека, которого почти закрыли до смерти.

- Пап, это Надежда Александровна, - сказала Юлия. - Я говорила.

- Частный сыщик? - спросил Антипов.

Голос был сухой, но живой.

- Что-то вроде.

- Следователь?

- Была.

- Значит, хуже. С бывшими всегда сложнее, они уже знают, где врут.

Надя поставила стул рядом с кроватью, но не села сразу.

- Сергей Павлович, вы входили в систему обслуживания неделю назад?

- Я неделю назад пытался выбить у них нормальный чай.

- Получилось?

- Нет. Значит, нет у меня никакого доступа.

Юлия вдруг закрыла рот рукой. То ли смех, то ли рыдание застряло в ней и вышло воздухом.

Антипов посмотрел на дочь, потом на Надю.

- Они сказали Юле, что я сам всё подтвердил. Что не хочу споров. Что прошу закрыть обращения. Что дочь эмоционально вовлечена. Очень удобная фраза. Когда человек рядом, он всегда вовлечён. Не холодильник же.

Паша стоял у двери. Не вмешивался. Суханов остался в коридоре, и его тень за матовым стеклом была похожа на служебное давление, которое старается не дышать.

- Телефон где? - спросила Надя.

Антипов показал глазами на шкаф.

- Был там. Потом сказали, что перевели на хранение. Потом сказали, что я сам запросил ограниченный режим. Потом сказали, что мне не надо всё помнить, главное - безопасность. Меня в жизни много раз называли старым дураком, но так вежливо впервые.

- Вы подписывали бумаги?

- Конечно.

Юлия резко повернулась.

- Папа!

- Юля, не делай лицо участкового терапевта. Я подписывал согласие на выдачу лекарств, питание, обработку данных, фотографирование для карты, допуск дочери, запрет дочери, разрешение дочери, отзыв запрета дочери. Тут бумагу дают как хлеб. Не подпишешь - будешь голодным, только юридически.

Надя достала блокнот.

- Вы помните фразу «последний вход»?

Антипов задумался. Не старчески, не расплываясь, а с раздражением человека, которому мешает не память, а чужой шум вокруг неё.

- Помню «последнее волеизъявление». Молодая приходила. Не отсюда. В сером костюме, хорошая девочка с мёртвыми глазами. Сказала, что надо зафиксировать мои предпочтения на случай ухудшения контакта. Я сказал, что моё предпочтение - нормальный чай и чтобы дочь пускали без унижения. Она улыбнулась и спросила, могу ли я подтвердить через устройство.

- Можете описать?