Кира Резник – Она была в сети (страница 8)

Суханов помолчал. На фоне гудела рация, кто-то звал эксперта, хлопал багажник.

- Название сеанса кривое. Латиницей. TihiyVykhod_02. Наши пока ржут, что школьники хорроров насмотрелись.

Надя не сказала ничего. В груди у неё не ёкнуло, не сжалось, не провалилось. Просто старое, давно засыпанное место внутри вдруг стало холодным, как стекло в подъезде зимой.

- Климова?

- Запиши как есть, - сказала она. - Без перевода. Без шуток. И скажи своим, кто ещё раз заржёт, будет объяснять матери, почему мёртвая дочь пишет аккуратнее, чем живая.

Она сбросила вызов и только потом поняла, что Марина Сергеевна всё это время смотрела на неё.

- Что там?

Надя открыла дверь машины.

- Едем.

Глава 4. Рита

Морг на Обводном не пытался выглядеть страшным, и от этого был страшнее. Никаких киношных коридоров, никакого торжественного холода, только мокрый двор с продавленным асфальтом, жёлтая лампа над входом, облупленная табличка, железная дверь, которую кто-то изнутри придерживал ногой, потому что доводчик давно умер и держался на честном раздражении сотрудников. В таких местах смерть переставала быть событием и становилась работой, расписанием, запахом хлорки, пакетом бахил, чужим «подождите здесь» и пластиковым стулом у стены, на который невозможно сесть красиво.

Марина Сергеевна не села. Стояла у окна, глядя во двор, где вода собиралась в ямах и отражала кривой прямоугольник света. Паша говорил с дежурным, показывал удостоверение, звонил кому-то, снова показывал, потом оглядывался на Надю, как будто проверял, не исчезла ли она в ту сторону, куда ей формально нельзя. Надя не исчезала. Она стояла рядом с матерью, но не слишком близко, чтобы та не почувствовала себя под конвоем.

Суханов приехал через семь минут после них. Без зонта, в расстёгнутом пальто, с мокрым воротником и лицом человека, который уже успел поругаться с тремя начальниками, двумя экспертами и одним собственным возрастом. Увидев Надю, он не поздоровался. Посмотрел сначала на неё, потом на Марину Сергеевну, потом на Пашу, и по этому короткому маршруту взгляда было ясно: он всё понял про сообщения, про сестру, про Никиту и про то, что дело уже не получится аккуратно сложить в одну папку с надписью «бытовое».

- Марина Сергеевна, - сказал он мягче, чем умел обычно. - Я Суханов. Мы с вами говорили по телефону, когда заявление подавали повторно.

- Вы тогда сказали, что проверите кофейню.

Он принял удар без защиты.

- Проверили плохо.

Паша поднял глаза. Надя тоже. Суханов не любил признавать вину при людях, особенно при молодых, которые потом могли решить, что в этом есть какая-то благородная привычка. Но сейчас сказал, и Марина Сергеевна услышала. Не простила. Просто зафиксировала, что перед ней хотя бы человек, а не дверца кабинета.

- Это она? - спросила она.

Суханов посмотрел на дежурную дверь.

- Нужно, чтобы вы посмотрели.

- Я спрашиваю не процедуру.

- Похоже на неё.

Женщина кивнула. Один раз. Потом вдруг повернулась к Наде.

- Вы пойдёте?

Паша напрягся. Суханов сделал вид, что не слышал, но плечо у него чуть поднялось.

- Если пустят, - сказала Надя.

- Я хочу, чтобы вы были рядом.

Вот так родные иногда назначали свидетелей вместо государства: не по закону, не по бумаге, а потому что чей-то голос в комнате оказался единственным, который не гладил их по голове и не требовал сразу быть удобными. Надя могла отказаться. Имела право. Даже должна была, если смотреть с точки зрения любой нормальной самосохранной системы. Но нормальные системы редко доходили до моргов вместе с матерями, которым мёртвые дочери писали с чужих устройств.

- Я буду рядом, - сказала она.

Суханов отвернулся к Паше.

- Оформи присутствие как сопровождающую. Без самодеятельности.

- Игорь Михайлович...

- Паша, не учи меня нарушать правила. Я их старше.

За дверью появилась Рита Корнеева. В белом халате поверх тёмной водолазки, с убранными волосами, красными от холода руками и таким выражением лица, будто весь город лично принёс ей на стол очередную глупость и теперь ждёт, что она разберётся без грязи, крови и человеческого вранья. Рита увидела Надю, задержала взгляд на полсекунды дольше обычного и сказала:

- Климова, ты опять официально воздух?

- Сегодня сопровождающая.

- Богато живёшь.

Потом Рита посмотрела на Марину Сергеевну, и вся её грубость сразу стала другой: не мягче, но точнее, как нож, которым умеют резать бинт, не кожу.

- Вы мама?

- Да.

- Сейчас будет тяжело. Я буду говорить только то, что нужно. Если станет плохо - говорите, не геройствуйте. Если захотите выйти - выйдете. Если захотите остаться - останетесь. Никто вас за рукав не потащит. Понятно?

Марина Сергеевна смотрела на неё почти с удивлением.

- Понятно.

- Хорошо. Пошли.

Комната для опознания была светлой, с плохим светом. Так бывает: лампы горят ярко, а всё равно кажется, что света не хватает именно там, где он нужен. Надя вошла последней и сразу остановилась у стены, оставляя Марине Сергеевне место для собственного ужаса. Паша остался за дверью. Суханов вошёл, но держался сбоку, будто пытался уменьшить себя до функции.

Тело лежало под простынёй. Видна была только часть лица, волосы у виска, край плеча и рукав куртки, тёмный от воды, разрезанный, с рыжей лисьей мордой на левом боку, ближе к локтю. Лиса вышла смешная и жалкая, с облезшим носом, на мокрой ткани она казалась не нашивкой, а зверьком, которого тоже вытащили не вовремя и не оттуда.

Марина Сергеевна сначала смотрела на лицо. Долго. Слишком долго. У Нади в какой-то момент появилась холодная надежда, маленькая, стыдная: может, не она, может, куртка чужая, может, лиса куплена не одна, может, сейчас мать качнёт головой и дело станет страшнее, но хотя бы эта женщина ещё несколько часов сможет не знать. Потом Марина Сергеевна перевела взгляд на рукав.

- Я криво пришила, - сказала она.

Рита не перебила.

- Вот тут. - Женщина подняла руку, но не коснулась. - Я в этом месте узел спрятала плохо. Она смеялась. Сказала, ма, зато видно, что не фабрика.

Надя посмотрела туда, куда показывал палец. На верхнем краю нашивки действительно был маленький неровный бугорок под ниткой. Чёрная нитка, толстая, не в тон. Кривой домашний стежок, который никакой убийца не стал бы подделывать, если бы не знал, насколько мать умеет помнить руками.

- Это Аня, - сказала Марина Сергеевна.

Никто не произнёс «вы уверены». Рита только кивнула, и Надя впервые за вечер захотела за это сказать ей спасибо. Потом Марина Сергеевна сделала странное движение плечами, будто собиралась снять с себя тяжёлую сумку, но сумки не было. Суханов шагнул, Надя тоже, но женщина устояла.

- Можно я... - Она не договорила.

- Можно, - сказала Рита.

Марина Сергеевна подошла ближе и положила два пальца на край простыни, не на тело. Постояла так несколько секунд, губы у неё двигались, но слов не было. Надя отвернулась к стене, где висел старый выключатель с трещиной, и дала ей эти секунды без свидетеля, насколько это вообще было возможно в комнате, где даже молчание оформлялось потом чужими подписями.

Когда Марину Сергеевну вывели, она шла сама. Это было хуже, чем если бы её пришлось держать. В коридоре Паша вскочил со стула, но она прошла мимо, не видя его, и остановилась только у окна. Там её наконец согнуло. Не красиво, не громко. Просто тело поняло раньше головы, что дочь уже не войдёт домой, не заберёт кружку, не напишет «ма», не будет злиться на суп и ночную картошку. Рита махнула санитарке, та принесла воду. Марина Сергеевна взяла стакан, но не пила, только держала обеими руками, и вода в пластике мелко дрожала.

- Паша, с ней, - сказал Суханов.

- Я...

- С ней.

Лазарев кивнул и остался в коридоре. Суханов открыл дверь в маленькую служебную комнату, где стоял стол, три стула, чайник с накипью, пачка дешёвого печенья и стопка бумаг, придавленная кружкой с надписью «Лучше не спрашивай». Рита вошла первой, села, потёрла переносицу и посмотрела на Надю так, будто сейчас будет не дружеский разговор, а разбор чужого вранья на составляющие.

- Давайте быстро, пока мне начальство не начало изображать из себя следствие, - сказала она. - Девочка не умерла двадцать второго.

Суханов прикрыл дверь.

- Насколько?