Кира Резник – Она была в сети (страница 7)
- Ой, знаете, я вообще не обязана...
- Не обязаны. Но если ваша племянница жива, вы сейчас мешаете её искать. Если мертва - помогаете человеку, который пишет от её имени. Выбирайте, какой вариант вам больше нравится для вечера.
В трубке зашуршало, телевизор стал тише. Лена задышала в микрофон, обиженно и испуганно.
- Он сказал: «Не отдавайте телефон чужим». Прям так. Я ещё подумала, нормально говорит, заботится. Сказал, у Маринки крыша едет уже, её развести могут. Я же откуда знала?
- Фамилия Никиты.
- Зорин. Никита Зорин. В телефоне так записан. У него аватарка, он там в чёрной рубашке, возле какой-то машины.
- Номер продиктуйте.
- Я сейчас...
- Не сейчас. Сейчас.
Лена продиктовала. Паша записал, потом показал Наде экран своего телефона: номер уже ушёл в запрос. Быстро. Значит, мальчик не совсем мальчик.
- Он вам звонил со своего номера? - спросил Лазарев.
- Да. То есть... вроде да. У меня высветилось «Никита Аня». Я его так записала, чтобы понимать.
- Что значит «Никита Аня»? - Марина Сергеевна резко подняла голову.
- Ну как. Никита, который Анин. Марин, да не начинай.
- Он не Анин.
- Ну хорошо, не Анин, господи. Я не про это.
- Лена, - сказала Надя. - Он спрашивал, где именно Марина Сергеевна?
- Спрашивал, у кого. Я сказала, вроде на Дровяном у какой-то Климовой. Я не адрес давала, только улицу. Маринка сама говорила, я не придумала.
Марина Сергеевна отвела телефон от лица, будто из динамика пошёл дым. Надя забрала аппарат мягко, без резкости.
- Елена, вы сейчас никому не звоните. Никите не пишете. Если он позвонит - не берёте или включаете запись, если умеете. Лучше не берёте. Следователь с вами свяжется.
- Следователь? А что случилось-то?
Надя посмотрела на Пашу. Тот едва заметно покачал головой. Родственникам по телефону такие вещи не говорят, даже если они уже почти всё сделали неправильно.
- Случилось то, что пора перестать быть полезной дурой, - сказала Марина Сергеевна в сторону телефона.
Лена ахнула, обиделась, начала что-то говорить, но Марина Сергеевна нажала отбой. Потом положила аппарат перед собой, развернула экраном к Наде и убрала руки под стол. В этом жесте было доверие, слишком тяжёлое для такой ранней стадии дела. Доверие родных всегда пахло ответственностью, которую никто не спрашивал, готова ли ты нести.
- Я сдам телефон, - сказала она. - Только не им. Не так, чтобы потом сказали, что я сама всё стёрла.
Паша не обиделся. Это тоже было хорошим признаком.
- Я оформлю изъятие при вас. Вы получите копию. Надежда Александровна тоже распишется как присутствующая, если не против.
- Она официально никто, - сказала Марина Сергеевна.
- Сейчас это почему-то звучит надёжнее, чем наоборот, - ответил Паша.
Надя открыла рот, чтобы поставить его на место, но закрыла. Иногда человеку нужно дать произнести лишнее, чтобы потом он понимал, за что отвечает.
Работа заняла двадцать минут, хотя по ощущениям в комнате прошёл час. Паша составлял бумаги, Марина Сергеевна подписывала, не читая, Надя заставляла читать и возвращала палец к каждой строке. Два телефона легли в отдельные пакеты, Анин - в фольгированном, материнский - в прозрачном, с наклеенной бумажной полосой и кривой подписью Марины Сергеевны через край. У женщины дрожали руки, и подпись получилась чужой, как будто кто-то уже начал переписывать и её.
Когда всё было готово, Паша наконец сказал то, ради чего пришёл.
- Нужно ехать.
Марина Сергеевна кивнула так, будто ждала этого слова с той секунды, как увидела «Поздно».
- Это она?
- Пока личность не установлена.
- Я мать, а не пресс-служба.
Паша сжал челюсть. Надя увидела, что ему хочется ответить живым языком, но он держится за формулу, потому что за ней можно спрятаться от чужого лица.
- Описание похоже, - сказал он наконец. - Есть одежда, похожая на указанную в заявлении. Нужно опознание. Но вы имеете право...
- Не надо мне прав. Я еду.
Надя встала.
- Я с вами.
Паша посмотрел быстро, с облегчением и тревогой сразу.
- Вас туда не пустят.
- Значит, постою там, где официально никто обычно стоит.
- Суханов сказал, чтобы вы одна не ехали.
- Передай Суханову, что командный голос у него портится к пенсии.
- Он не на пенсии.
- Вот именно.
Марина Сергеевна поднялась. Её повело, она ухватилась за край стола, и Надя успела подставить руку под локоть, но не стала удерживать дольше, чем нужно. Женщинам в такие моменты часто навязывали слабость как услугу: садитесь, попейте, не смотрите, мы сами. Потом эти же люди писали в объяснениях, что мать была в неустойчивом состоянии и могла перепутать. Надя слишком хорошо знала цену чужой заботы, которая одновременно закрывает рот.
В коридоре Марина Сергеевна остановилась и посмотрела на пустое место в руке, где три недели носила телефон дочери.
- Я без неё теперь.
- Не без неё, - сказала Надя. - Без аппарата.
- Это сейчас одно и то же.
Возразить было нечем.
Паша вышел первым, проверил площадку с такой серьёзностью, что Надя почти услышала Суханова в его затылке. Лестница пахла мокрыми куртками, дешёвым табаком и старой краской. На втором этаже кто-то жарил лук, и этот обычный густой запах ударил Марину Сергеевну сильнее, чем сообщения: она резко отвернулась к стене, прижала кулак ко рту и несколько секунд стояла так, потому что где-то в другом, невыносимо нормальном мире дочь могла бы сейчас написать «ма, купи хлеба».
У подъезда их ждал служебный серый автомобиль. Дождь стал мельче, почти пылью, но от этого холоднее. Надя уже открывала заднюю дверь для Марины Сергеевны, когда её собственный телефон завибрировал.
Суханов.
Она ответила.
- Что?
- Никита Зорин не дома, - сказал он. - По адресу пусто, соседи говорят, собрался вчера вечером. Участковый сейчас выясняет.
- Машина?
- Машины нет. И ещё, Климова. Паша тебе не сказал, потому что сам только что получил. Аккаунт девочки был активен через веб-сессию. Не с её телефона.
Надя посмотрела на Пашу. Тот стоял у машины с таким лицом, будто уже понял, о чём речь, но не хотел говорить это при матери.
- Устройство?