Кира Резник – Она была в сети (страница 6)

Женщина замерла, пальцы остались в двух сантиметрах от телефона, и от этого маленького расстояния между кожей и стеклом вдруг зависело больше, чем от всех официальных слов, которые ей успели сказать за три недели. Надя взяла свой телефон, включила камеру, сняла экран с расстояния, потом ближе, потом общий план стола, где рядом лежали три аппарата, блокнот, чашка, мокрый аптечный пакет, провод с изолентой. Сняла время на своих часах, батарею, значок сети, верхнюю строку уведомления, не раскрывая переписку глубже, потому что любое лишнее движение пальцем сейчас могло превратиться в чужую удобную ошибку.

- Это доказательство? - спросила Марина Сергеевна.

- Пока это сообщение. Доказательством оно станет, когда его правильно заберут, правильно опишут и никто по дороге не скажет, что мать в панике сама себе что-то прислала.

- Я не присылала.

- Я знаю.

Надя знала не потому, что верила людям на слово. Верить на слово в делах об исчезновениях было тем же самым, что идти по тонкому льду и радоваться, что он красиво блестит. Она знала по рукам Марины Сергеевны, по её дыханию, по тому, как женщина не бросилась отвечать, не нажала на сообщение, не стала звать дочь в экран, не попыталась торговаться с мёртвым или живым голосом, а только побелела и окаменела, словно увидела подпись на собственном приговоре. Так реагировали не те, кто играет. Так реагировали те, у кого наконец украли даже последнюю возможность не знать.

Анин телефон Надя отключила от сети ещё после первого сообщения. Тогда это выглядело как осторожность почти избыточная: авиарежим, выключенный вай-фай, потом старый фольгированный пакет для носителей, который остался у неё с прежней службы и который Рита однажды назвала «шапочкой из фольги для покойников». Теперь эта шапочка лежала на краю стола, не смешная. Внутри лежал аппарат девочки с лисой под чехлом, а сообщения от её имени продолжали приходить на телефон матери.

Значит, писал не этот телефон.

Это не доказывало убийство. Это не доказывало, что Аня уже мертва. Это не доказывало почти ничего из того, что Марина Сергеевна сейчас хотела вырвать у Нади силой. Но это доказывало главное для начала: у Аниной цифровой жизни была чужая рука.

За окном прошла машина, фары полоснули по потолку и исчезли в мокром дворе. В квартире сразу стало старее. Надя открыла нижний ящик стола, достала тонкие одноразовые перчатки, потом остановилась и убрала их обратно. Перчатки были хороши для вещей, которые нужно брать. А сейчас нужно было, наоборот, не брать ничего лишнего.

- Вы можете мне сказать, что происходит? - спросила Марина Сергеевна. Голос был ровный, но в нём уже стоял тот хрип, после которого люди либо начинают кричать, либо становятся опасно тихими.

- Кто-то вошёл в аккаунт вашей дочери с другого устройства.

- Никита?

- Возможно.

- Почему опять возможно?

- Потому что Никита может быть идиотом с паролем. Может быть человеком, которому дали телефон. Может быть тем, кто просто передал ваше имя кому-то дальше. Может быть виноватым. Может быть удобным виноватым.

Марина Сергеевна коротко засмеялась, без смеха.

- Удобным. Хорошее слово. Все вокруг такие удобные стали, что мне аж дышать нечем.

Надя посмотрела на неё внимательнее. В женщине начинала подниматься злость, и это было лучше, чем пустота. Злость держала тело на ногах, заставляла вспоминать, спорить, замечать, не давала стать мешком, который следователь потом возит между моргом, отделом и домом. Но злость легко била мимо, особенно когда рядом появлялась простая мишень: парень, бывший, сестра, мать сама, потому что не удержала, не спросила, не забрала из кофейни, не пришила эту проклятую лису ровнее.

На лестнице хлопнула дверь. Потом в коридоре заскрипели шаги, быстрые и неровные, словно человек поднимался через две ступеньки и уже на втором пролёте понял, что зря геройствует. Звонок у двери Нади был старый, дребезжащий, с металлическим хвостом в звуке. Марина Сергеевна вздрогнула.

- Это Лазарев, - сказала Надя, хотя ещё не смотрела в глазок.

- Откуда вы знаете?

- Суханов сказал, что пришлёт его. Паша всегда звонит так, будто дверь виновата.

Она подошла к двери, посмотрела в глазок и увидела искажённое линзой молодое лицо, мокрые волосы, чёрную куртку, папку под мышкой и выражение человека, который всю дорогу репетировал, как будет держаться спокойно, а на площадке понял, что репетиция закончилась. Надя открыла.

- Климова? - спросил он, хотя знал.

- Лазарев.

- Паша.

- Я помню.

Он вошёл, стряхнул воду с рукава и тут же смутился, потому что капли попали на старый паркет. В нём ещё оставалась эта лишняя воспитанность, которую отдел обычно выбивал за первые три года или превращал в странную, скрытую форму упрямства. Надя пока не знала, что вышло у Паши, но Суханов не прислал бы пустого мальчика в квартиру, где мать пропавшей только что получила сообщение от дочери, чей телефон лежит изолированным на столе.

- Игорь Михайлович сказал, вы... - начал Лазарев и осёкся, увидев Марину Сергеевну.

- Я мать, - сказала она раньше, чем он успел подобрать мягкое слово. - Можно без этого лица.

Паша закрыл рот, кивнул и сразу стал лучше. Не умнее, не старше, но честнее. Он снял куртку, не спрашивая, куда её деть, положил на спинку стула и достал из папки чистый бланк, плотный прозрачный пакет, ручку, потом ещё один пакет поменьше. Руки у него были сухие, ногти коротко срезаны, на костяшке правой ладони свежая ссадина. Надя заметила, но не спросила. Ссадины у молодых следователей часто говорили только о том, что железная дверь в отделе опять заедала.

- Сообщение покажите, пожалуйста, - сказал он.

- Сначала фиксируем, что аппарат был у матери, сообщение пришло при нас, телефон дочери в этот момент находился здесь, без сети, в изоляции. Время по моему аппарату, по её аппарату и по твоему сверяем сейчас. Потом уже открываешь.

Лазарев поднял на неё глаза. Взгляд был усталый, раздражённый и почти благодарный.

- Вы официально никто, Надежда Александровна.

- Сегодня особенно.

У Марины Сергеевны дрогнул угол рта. Паша тоже почти улыбнулся, но не позволил себе. Вместо этого вынул свой телефон, открыл часы, положил рядом с телефоном Нади и телефоном матери, сделал снимки, проговорил вслух время и место. Голос у него стал протокольный, но не деревянный. Хороший признак. Протокол не обязан убивать живую речь; плохо, когда им прикрывают трусость.

- Телефон дочери я заберу, - сказал он.

- По акту, - ответила Надя.

- Естественно.

- И не в общий сейф к зарядкам, флешкам и чьим-то забытым наушникам.

Паша посмотрел на неё так, будто эту фразу ему уже говорили, только другим голосом.

- Суханов предупредил.

- Суханов умеет учиться. Медленно, но умеет.

Марина Сергеевна сидела очень прямо. На столе перед ней лежал телефон с двумя сообщениями от дочери. «Ма, не отдавай телефон чужим». «Поздно». Первое ещё пыталось изображать заботу, второе уже не тратило силы на маску. Надя видела в этом изменение тона, и оно ей не нравилось больше, чем сама угроза. Человек по ту сторону перестал бояться спугнуть мать. Значит, либо считал, что всё нужное уже сделал, либо хотел заставить их действовать быстрее.

- Марина Сергеевна, - сказала Надя, - нужно снова позвонить сестре.

Женщина подняла голову.

- Лене?

- Да. На громкой связи. Не пугать, не обвинять. Спросить, что именно сказал Никита и какими словами.

- Я её сейчас убью.

- После звонка.

Лазарев кашлянул. Надя не посмотрела на него. Марина Сергеевна взяла свой телефон так осторожно, будто после этих сообщений он стал миной, нашла сестру, нажала вызов и включила громкую связь. Гудки шли долго. Слишком долго для человека, который час назад легко сдал чужому мужчине фамилию женщины, к которой ушла мать пропавшей племянницы.

- Ну? - наконец сказала Лена. Голос был домашний, с телевизором на фоне и ложкой о чашку. - Марин, ты чего сбрасываешь? Я уже перепугалась.

- Лен, скажи точно, что Никита тебе говорил.

- Господи, опять ты. Да ничего такого. Спросил, как ты, дома ли, не натворила ли глупостей.

Паша быстро писал. Надя смотрела не на него, а на Марину Сергеевну. У той на шее под кожей билась тонкая жилка.

- Какие глупости?

- Ну не знаю. Полиция там, юристы, платные эти... Он сказал, сейчас много мошенников, которые на горе деньги делают. Что не надо отдавать телефон чужим.

В комнате стало очень спокойно.

Надя даже не сразу вдохнула. Паша перестал писать на середине слова, ручка повисла над бланком. Марина Сергеевна медленно закрыла глаза, и лицо её стало таким, будто сестра ударила не её, а Аню, причём после всего.

- Как он сказал? - спросила Надя.

Лена замолчала.

- А вы кто?

- Климова. Та самая чужая.