Кира Резник – Она была в сети (страница 1)
Кира Резник
Она была в сети
Глава 1. Мам
Телефон принесли в пакете из аптеки.
Пакет был белый, с зелёным крестом и рекламой капель от горла, промокший по нижнему шву, будто женщина всю дорогу держала его не в руке, а где-то между ладонью и грудью, боясь прижать слишком сильно и одновременно боясь отпустить. На ручке осталась тёмная полоска от пальцев. Внутри что-то тихо стукнуло о стол, когда она положила пакет перед Надей и сразу убрала руку.
- Мне сказали, вы можете сохранить переписку.
Голос у женщины был не плачущий. С плачущими было проще: они рыдали, задыхались, просили, потом пили воду из чужой кружки и ненавидели себя за то, что пьют. Эта держалась ровно, почти вежливо, как в регистратуре, где нужно назвать фамилию и дождаться талона. Только нижняя губа у неё была искусана до тонкой красной корки, а ноготь на большом пальце сломан так глубоко, что Надя невольно посмотрела второй раз.
За окном Дровяной переулок мокнул в позднем марте. Вода стекала по стеклу тонкими дорожками, двор был серый, с мусорными баками, припаркованной «Ладой» без заднего дворника и кошкой на козырьке подвального окна. В квартире пахло пылью от старого паркета, пластиком проводов и вчерашним кофе, который Надя с утра разогревать не стала, потому что холодный кофе хотя бы не делал вид, что он свежий.
- Кто дал мой адрес?
Женщина моргнула. Вопрос явно оказался не тем, к которому она готовилась.
- Суханов. Игорь Михайлович.
Надя кивнула. Суханов, значит, уже видел это дело и не захотел говорить по телефону. Или захотел, но не смог при своих. У него был такой способ передавать плохое: не объяснять, а прислать человека к ней домой, чтобы она сама услышала, где официальная версия скрипит.
- Как вас зовут?
- Марина Сергеевна. Кузнецова.
- А дочь?
На слове «дочь» женщина всё-таки дёрнулась, будто кто-то незаметно подтянул у неё под кожей тонкую нитку.
- Аня.
Надя открыла пакет.
Телефон был старенький, с треснувшим стеклом у нижнего угла, в прозрачном чехле, давно пожелтевшем по краям. Под чехлом лежала вырезанная из какого-то журнала картинка: маленькая лиса в свитере. Глупая, подростковая, с облезшим носом, затёртая до мутности там, где палец чаще всего ложился на корпус. Такие вещи не покупают для алиби. Такие вещи живут вместе с человеком, пока не становятся частью руки.
- Пароль знаете?
- Да.
Марина Сергеевна назвала четыре цифры и тут же отвернулась, будто выдала не код, а что-то интимное, за что перед дочерью теперь надо будет извиняться.
Телефон включился не сразу. На экране мигнул белый логотип, потом чёрный фон, потом снова логотип. Батарея показала три процента и красную тонкую полоску. Надя потянулась к коробке с проводами, вытащила кабель, который держался на изоленте, подключила к сетевому блоку и положила телефон рядом с ноутбуком.
- Вы его выключали?
- Нет. Он сам. Иногда включался. Я заряжала. Потом опять.
- Сим-карту меняли?
- Нет.
- В полицию отдавали?
Марина Сергеевна посмотрела на неё быстро, почти виновато.
- Отдавала. Вернули. Сказали, ничего особенного. Она сама ушла.
Надя не ответила. Сначала открыла настройки, посмотрела дату последней резервной копии, объём памяти, сеть. Потом сообщения.
Последняя переписка была закреплена сверху. «Мама».
Надя не любила это слово в чужих телефонах. Оно всегда выглядело слишком чисто на экране, слишком простое для того, что люди успевали сделать друг другу до исчезновения.
Последнее сообщение было отправлено три недели назад, в 23:18.
«Мам, я в порядке. Не ищи.»
Под ним серым стояли две галочки.
Марина Сергеевна смотрела не на экран, а на Надю. Так смотрят на врача, который ещё не сказал диагноз, но уже неправильно держит снимок.
- Она жива? - спросила женщина.
Надя подняла глаза.
- Я пока смотрю телефон.
- Они сказали, если сообщение ушло, значит, жива. Потом ещё вход был. В сеть. И лайк какой-то. Подружке. Она же не могла...
Голос у неё наконец сорвался, но не в плач, а в сухую злость, мелкую и страшную, как стеклянная крошка.
- Она же не могла лайк поставить, если её нет.
Надя снова посмотрела на сообщение.
«Мам».
С большой буквы. Запятая. «В порядке». Точка. «Не ищи». Точка.
Аккуратно.
Слишком аккуратно.
- Она вас так называла?
- Что?
- Мам.
Марина Сергеевна не сразу поняла. Потом лицо у неё стало пустым на одну секунду, как у человека, который открыл привычный шкаф и увидел за дверцей бетонную стену.
- Нет, - сказала она. - Она писала «ма».
Надя молчала.
- Всегда «ма». Даже когда ругалась. «Ма, отстань». «Ма, я потом». «Ма, ну ты чё». А тут...
Женщина протянула руку к телефону, но не коснулась. Палец завис над экраном, чуть дрожа.
- Я это видела. Сразу видела. Только не понимала, почему мне противно. Понимаете? Как будто она стоит рядом, а кто-то её голосом говорит. Не так даже. Не голосом. Ртом.
В соседней квартире мужчина закашлялся за стеной, потом громко прибавил телевизор. Из динамиков пробился женский смех, тонкий, студийный, совершенно не к месту. Надя встала и прикрутила батарею: в комнате стало меньше шипения, зато слышнее пошёл дождь.
- Когда она пропала?
- Двадцать второго февраля.
- Возраст?
- Девятнадцать.
- Училась?
- Колледж. Дизайн. Ну... графический. Она рисовала.
Марина Сергеевна говорила быстро, цепляясь за сведения, которые ещё не были страшными: колледж, дизайн, рисовала, подрабатывала в кофейне у «Балтийской», любила дурацкие наклейки, не ела суп, зато могла ночью жарить картошку и ругаться, что дома нет нормальной сковородки. Всё это летело в комнату беспорядочно, как вещи из раскрытого шкафа, когда ищут не куртку, а доказательство, что человек вообще был.
Надя не перебивала. Пальцами открывала переписку выше, прокручивала медленно. Аня действительно писала иначе.