Кира Резник – Объект наблюдения (страница 3)

Паша поднял глаза.

- Он говорил фамилии?

- Нет. Он стал осторожный. Но один раз я услышала по телефону: «Климова не инициатор, она проверочный раздражитель». Мне это запомнилось, потому что я подумала, какая бедная женщина, если её уже не человеком называют, а раздражителем.

Надя почувствовала, как внутри что-то коротко сжалось, но лицо не изменилось. В таких местах лицо было плохим свидетелем: слишком много хотело сказать без протокола.

- Когда это было?

- В октябре. Числа двадцатого, может, двадцать первого. Он говорил на балконе, думал, я не слышу. Потом вернулся и впервые попросил меня записать на бумаге, где лежат его документы. Не пароль. Документы. Сказал: если придут, не спорь про технику, спорь про опись. Я смеялась, что он из меня делает архивариуса. Он сказал: архивариусы живут дольше экспертов.

Морозов подключил внешний диск не напрямую, а через свой блок, с защитой записи, и минуту смотрел на экран так мрачно, будто тот успел его лично оскорбить. Пальцы двигались быстро, но без суеты: создать образ, посчитать контрольную сумму, зафиксировать время, не лезть глубже, пока не сохранена поверхность. Надя видела, что Паша следит за каждым его движением, и в этом внимании уже было не ученичество, а попытка удержать дело от расползания. После строки про якорь он больше не мог позволить себе быть просто следователем рядом со старшими. Его тоже записали в материал.

- Есть папка, - сказал Морозов. - «Наблюдение». Скрытая, но скрытая для бухгалтерии, не для людей с воспитанием. Внутри несколько подпапок. «После смерти», «Ключи», «Внешние проверки», «Климова». Ну здравствуйте, приехали.

Ольга закрыла глаза.

- Он мне не говорил.

- Он, возможно, пытался вас защитить, - сказал Паша.

- Все так говорят, когда мужчина оставляет женщине после себя не правду, а коробку с последствиями. Вы не обижайтесь, я понимаю, что вы по должности должны говорить прилично.

Паша не обиделся. Только кивнул.

Морозов открыл список файлов без предварительного просмотра и тихо присвистнул. Присвист получился не весёлый, а злой. В папке «Климова» лежали отчёты с датами, начинавшимися задолго до первой встречи Нади с Никитой Зориным, до Веры, до Королёва, до тела Артёма Романова. Файлы назывались сухо: «первичный контакт», «отказ от удобной версии», «мусорный след», «порог доверия», «внешний вход». У некоторых не было содержимого, только заголовки и хэши. У одного сохранилась миниатюра.

- Не открывай, - сказала Надя.

Морозов уже убрал руку от мыши.

- Я не самоубийца. Сначала копия.

Ольга смотрела на экран, но, кажется, видела не папки, а мужа в другой комнате, ночами, в наушниках, с чашкой холодного чая, человека, который знал больше, чем сказал, и умер так удобно, что теперь любое его знание можно было списать на посмертный хаос.

- Алексей боялся? - спросила Надя.

- Нет, - сказала Ольга. Потом подумала и исправилась: - То есть да, конечно. Но он не боялся, что его убьют. Он боялся, что его используют после смерти. Смешно, да?

- Уже нет.

Морозов поднял палец.

- Есть текстовый файл, маленький. «Если не отозвали». Создан за два дня до смерти. Открываю в песочнице, без сети. Все молчат, никто не дышит романтически.

- Морозов, - сказал Паша.

- Что? Я видел, как вы на кухне переглядываетесь, мне теперь тоже жить с этим знанием.

Надя бросила на него взгляд. Морозов сделал вид, что занят исключительно безопасностью данных. Паша покраснел совсем немного, но именно это немного Надя и заметила, и тут же разозлилась на себя за то, что заметила. Система могла писать людей как якоря, раздражители, носители, профили. Люди, назло ей, всё равно умудрялись краснеть не по протоколу.

Файл открылся. Текста было всего семь строк.

«Если мой ключ не отозван после смерти, значит, его держат не ради старых дел. Проверять не факт входа, а кому вход должен быть предъявлен. Климова не цель первой очереди. Климова - доказательство устойчивости внешнего следователя. Её выводят на контур через ошибку, которую она не сможет оставить. Лазарева не трогать напрямую: молодой, пойдёт через старшего. Если запись читает сама Климова, значит, они перестали скрывать наблюдение. Не верьте чистой цепочке хранения. Она уже переписана».

В комнате никто не сказал ничего. Даже собака на лестнице затихла. За окном серый Кондратьевский шумел машинами, люди шли за хлебом, несли пакеты, ругались на ветер, а за кухонным столом мёртвый эксперт, который боялся посмертного использования собственного ключа, наконец произносил то, что живым пришлось бы оформлять месяцами и всё равно получить отказ по подведомственности.

Ольга спросила почти спокойно:

- Это из-за него? Его убили?

Надя не стала говорить «пока неизвестно». Эта формула была слишком чистой для женщины, которая уже принесла им коробку с последствиями.

- Возможно. Но если да, то не потому, что он один что-то нашёл. А потому, что понял, как это доказывать.

- Значит, он всё-таки был не скучный.

- Скучные иногда живут опаснее всех, - сказал Морозов. - Они сохраняют файлы с нормальными названиями.

Паша подошёл к окну, позвонил Суханову, коротко передал находку. Голос у него был ровный, но Надя видела, как он держит телефон: крепко, почти больно, большим пальцем прижимая край корпуса, будто аппарат мог вывернуться и заговорить чужим голосом. Потом он замолчал, слушая. Лицо изменилось.

- Что? - спросила Надя.

Паша включил громкую. Суханов говорил уже не из кабинета. Вокруг у него был шум улицы, двери, чей-то раздражённый голос.

- Только что пришёл ответ по запросу Ершова. Его цифровой ключ формально отозван. Два раза. Первый - после смерти, как положено. Второй - сегодня утром, по заявлению самого Ершова.

Ольга медленно повернулась к телефону.

- Он мёртв.

- В заявлении указано личное присутствие, - сказал Суханов. - Центр подтверждения на Пискарёвском. Камера есть. Запись запросил.

- И? - спросил Морозов.

- Запись уже прислали, слишком быстро. Человек закрыт капюшоном, лицо не видно. Но подпись на планшете совпала с образцом Ершова. А сопровождающая его женщина представилась Климовой Надеждой Александровной.

Надя услышала, как Ольга втянула воздух. Паша не посмотрел на неё, и именно поэтому она поняла, как сильно ему хотелось посмотреть. Морозов тихо сказал одно слово, не предназначенное для протокола.

Суханов продолжил:

- Паспортные данные сопровождающей - твои старые. Не действующие. Те, что были до замены.

Надя смотрела на экран Морозова, где папка «Климова» оставалась открытой, а миниатюра самого старого файла так и висела маленьким серым квадратиком. На ней нельзя было разобрать лица. Только силуэт женщины у входа в старое здание следственного управления, снятый сверху, издалека, давно. Подпись под миниатюрой была короче остальных.

«первичный вход подтверждён».

Глава 3. Первичный вход

Старое здание следственного управления на фотографии было снято так, как снимают не место, а маршрут. Камера висела выше уровня глаз, скорее всего, на соседнем административном корпусе или на углу, где раньше стоял пункт охраны, и брала не фасад, не дверь, не табличку, а маленький отрезок тротуара, по которому Надя когда-то вышла с папкой под мышкой и телефоном у уха. Изображение было зернистое, дата в углу обрезана, но пальто она узнала сразу: тёмное, слишком тонкое для марта, с оторванной внутренней пуговицей, которую она собиралась пришить почти год и так и выбросила вместе с пальто после дела Белова. На фотографии Надя была младше, быстрее, ещё не привыкшая экономить лицо, когда внутри рушится версия. В той руке, где сейчас чаще был телефон, она держала бумажный стакан, и эта мелочь ударила сильнее подписи. Чужой архив помнил её не как объект, а как человека, который в тот день просто вышел на улицу за кофе и не знал, что уже вошёл куда-то ещё.

- Дату можно восстановить? - спросил Паша.

Морозов не ответил сразу. Он гонял копию через свои утилиты, проверял свойства файла, метки создания, несоответствия в контейнере, и по его лицу было видно, что файл не отдаёт себя красиво. В таких делах красивые файлы Надя уже почти не уважала. Слишком гладкая улика часто была не уликой, а подарочной упаковкой, внутри которой лежал крючок.

- Можно пытаться, - сказал Морозов. - Встроенной даты нет, хвосты чистили, миниатюра пережатая. Но есть тень от козырька, вывеска на киоске, кусок афиши. Если очень скучно жить, можно поднять городские фотоархивы и понять месяц. У меня как раз нет личной жизни, спасибо, что напомнили.

Ольга Ершова сидела за столом тихо. Её руки лежали на ежедневнике мужа, пальцы обхватили края так, будто она держала не бумагу, а последнюю твёрдую часть человека. Когда Надя попросила разрешения забрать носители по описи, Ольга не стала торговаться, не задавала красивых вопросов о справедливости и даже не спросила, вернут ли. Только поднялась, принесла ещё один пакет и сказала:

- Там его бейджи. Старые. Я не знаю, надо ли.

Надя взяла пакет. Внутри лежали пластиковые пропуска разных лет, истёртые, с фотографией Ершова: спокойное широкое лицо, светлые глаза, короткая стрижка, человек, которого легко представить за столом с чужими дисками и почти невозможно - частью схемы, где мёртвый ключ продолжал служить после кремации. На одном бейдже было название частной экспертной лаборатории: «Северная трасса». Под названием мелким шрифтом - «исследование цифровых носителей, восстановление данных, проверка источников». Не красиво. Почти честно.