Кира Резник – Объект наблюдения (страница 5)

- Есть. Но лицо закрыто. Она знала, где камеры.

- Показывайте.

Савельев включил экран. Запись была без звука. Женщина в сером пальто, капюшон, медицинская маска, перчатки. Рост примерно Надин, походка не её, но похожесть в таких местах была не физической, а административной: человек нёс чужие документы уверенно, как свои. На стойке она положила паспорт, подписала журнал, получила отказ, не спорила, только оставила лист и ушла. Камера взяла крупно руку на секунду. Подпись на листе была Надина старая. Не похожая. Именно старая, с тем лишним завитком в конце, от которого она отказалась после смены паспорта, потому что вечно не помещалась в маленькие окошки.

- Это не я, - сказала Надя.

- Мы знаем, - ответил Паша слишком быстро.

Она повернула к нему голову.

- Не надо знать раньше проверки.

Он осёкся. Кивнул. И Надя сразу пожалела, что сказала так резко, но жалость тут же пришлось убрать: если Паша будет верить ей раньше фактов, система получит готовый якорь, тёплый, надёжный, добровольный. Их почти-нежность нужно было душить уже сейчас, пока она ещё не успела стать чем-то, что можно поставить в чужую схему.

Морозов перемотал запись назад, остановил на листе, который женщина оставила на стойке.

- Увеличение плохое. Но номер запроса виден частично. Савельев, оригинал где?

- В архиве отказов. Сейчас принесу.

Он вышел. Суханов проводил его взглядом и тихо сказал:

- Если побежит, Лазарев, ты за ним. Если упадёт, не наступай, сначала оформим.

- Понял.

Надя смотрела на замерший кадр. Женщина с её старым паспортом, подписью и походкой человека, которому никто не должен задавать лишних вопросов, стояла у стойки «Северной трассы» два месяца назад. До тела Романова. До живого Дениса. До уведомления «бессрочно». До того, как они узнали, что Архив смотрит на них открыто. Значит, книга была открыта раньше, просто им показали страницу только сейчас.

Савельев вернулся с папкой. Оригинал листа был вложен в прозрачный файл. Паша сфотографировал, Морозов попросил не дышать на улики своим молодым следственным энтузиазмом, Суханов буркнул, что улики переживали и худшее, но всё равно отодвинулся. Надя читала текст медленно. Запрос на выдачу носителя Ершова А. С. по внутренней проверке. Основание: «переоценка первичного входа». Ответственный: Климова Н. А. Под строкой подпись. Ниже служебная отметка отказа. И в самом низу, почти у края листа, маленький машинный номер, который, видимо, не должен был ничего значить для человека без доступа к системе.

Морозов ввёл номер в свой планшет. Сначала ничего не произошло. Потом экран мигнул, попросил локальную копию справочника, Морозов выругался без вдохновения, подключил накопитель, подождал, и на экране открылся фрагмент карточки. Не весь. Только шапка и три строки, вытащенные из кэша старого запроса.

«Климова Н. А. - внешний следователь. Статус: активна. Первичный вход: подтверждён. Носитель восстановления: не назначен».

Паша шумно вдохнул. Суханов медленно снял очки. Надя прочитала ещё раз, и на втором прочтении увидела строку ниже, которую сначала приняла за обрезанный служебный мусор. Она была серой, почти прозрачной, как надпись, оставшаяся после неудачного удаления.

«Контрольное тело: не найдено».

Стеклянная комната, Лиговский, дождь за окном, Паша рядом, Суханов напротив, Морозов с планшетом, живые люди, у которых ещё были паспорта, голоса и привычка спорить, вдруг стали слишком тонкими вокруг этой фразы. Контрольное тело не найдено. Не «объект отсутствует». Не «сведения неполные». Тело. Как будто когда-то система уже искала не дело Нади, не её доступ, не ошибку в старом расследовании, а физическое подтверждение того, что Надежда Климова действительно занимает своё место в мире.

Надя не сразу поняла, что Паша смотрит на неё. Не с ужасом. Хуже - с желанием сказать что-то человеческое. Она остановила его взглядом раньше, чем он успел.

- Не надо, - сказала она тихо.

Он кивнул. Отвёл глаза.

Савельев, стоявший у двери, прошептал:

- Алексей говорил, что если эта строка всплывёт, значит, вас уже не проверяют. Вас собирают.

За стеклом кто-то прошёл с кружкой, засмеялся, и смех оборвался, когда человек увидел их лица. Морозов закрыл карточку, но Надя уже успела запомнить номер. Такие номера потом приходили во сне, в чеках, в датах, в случайных регистрационных знаках, пока не становились частью внутренней карты. Суханов убрал очки в карман.

- Забираем Савельева. Забираем оригинал. Забираем запись. Морозов, копии. Лазарев, звони Рите. Пусть поднимает всё по Климовой, где когда-либо фигурировало тело, биоматериал, образец, медицинская карта, донорство, травма, госпитализация, что угодно. Официально - проверка возможной подмены данных.

- А неофициально? - спросил Паша.

Суханов посмотрел на Надю. Взгляд был тяжёлый, старый, почти виноватый, и это пугало сильнее всех строк.

- А неофициально, - сказал он, - будем доказывать, что Климова живая до того, как кто-то докажет обратное.

Глава 4. Норма живого

Рита велела им не ехать в морг и сама через минуту перезвонила, чтобы уточнить, что под «не ехать» она, разумеется, имела в виду «ехать немедленно, но без героического идиотизма и без того, чтобы Климова по дороге успела умереть от упрямства». Суханов слушал её через громкую связь, смотрел на Савельева, которого двое оперативников уже выводили из стеклянной переговорной «Северной трассы», и по лицу у него было видно, что он готов спорить только с живыми, а Риту временно вывел в отдельную категорию стихийных бедствий. Морозов упаковывал копии, проверял хеш-суммы, ругался на формат старого журнала, Паша подписывал протокол изъятия записи, а Надя стояла у окна и пыталась привыкнуть к новой рабочей формулировке: доказать, что она живая, до того как кто-то докажет обратное.

Фраза Суханова держалась в голове слишком ровно, как чужой пароль, который однажды уже ввели за неё. Живые люди обычно не доказывали право занимать собственное тело, максимум - паспорт, алиби, намерение, вину, отсутствие вины, законность входа, цепочку хранения, причину смерти, если повезло, а если не повезло, то хотя бы то, что причина смерти не совпадает с удобной версией. Тело считалось последней инстанцией, тупой, упрямой и честной. Теперь тело тоже переводили в доказательную базу, и от этого становилось особенно гадко: будто кто-то подошёл к ней с канцелярским ножом, аккуратно поддел край кожи и спросил, нет ли под ней регистрационного номера.

- В лабораторию, - сказала Рита, когда Надя взяла трубку уже у машины. - Кровь, буккальный эпителий, отпечатки, зубной статус, старые снимки, если найдём. И без твоего этого «я потом». Потом у нас обычно труп, а у трупа отвратительная пунктуальность.

- Радует, что ты веришь в перспективу.

- Я верю в образцы. В людей я уже сегодня верила, мне не понравилось.

Паша открыл перед Надей дверь машины и сразу сделал вид, что это было не заботой, а механическим действием, частью протокола, охраной объекта, чем угодно, только не тем, что в нём на секунду проступило. Она села, не поблагодарив. Благодарность тоже стала опасным материалом: её можно было записать, сложить с утренним кофе, с тем, как он слишком быстро сказал «мы знаем», с его взглядом в стеклянной комнате, и получить готовую эмоциональную цепочку, пригодную для дальнейшей обработки. Надя понимала, что это уже паранойя, но после строки «Контрольное тело: не найдено» паранойя впервые за долгие годы выглядела не симптомом усталости, а профессиональной чистоплотностью.

Судебно-медицинский корпус встретил их не мраком, не готикой и не дешёвым киношным холодом, а обычной дневной мерзостью учреждений, где смерть давно перестала быть событием и стала логистикой. В вестибюле пахло хлоркой, влажной бумагой, дешёвым пластиком бахил и кофе из автомата, который, судя по вкусу воздуха, производил не напиток, а административное отчаяние. На стене висел график приёма граждан, рядом объявление про недопустимость агрессии в отношении сотрудников, и Надя подумала, что агрессия, вероятно, чувствовала себя оскорблённой: в этом здании её давно обогнали усталость, формализм и недостаточное финансирование.

Рита вышла к ним в халате поверх тёмной водолазки, с собранными волосами и лицом человека, который не спал, но уже превратил недосып в рабочий инструмент. За ней тащился молодой лаборант с коробкой пробирок, таким выражением, будто его только что посвятили в секту взрослых дел и он понял, что обратно в университет уже нельзя.

- Климова, садись. Лазарев, не стой над душой, душа у нас сегодня тоже вещественное доказательство. Суханов где?

- Оформляет Савельева, - сказал Паша. - Будет через двадцать минут.

- Прекрасно. Значит, пока начальство делает вид, что управляет процессом, мы сделаем хоть что-то полезное.

Надя села на край кушетки. Лаборант протянул ей бланк согласия на забор образцов, потом спохватился, что бланк в такой ситуации выглядит как издевательство, и покраснел. Рита забрала бумагу, поставила галочку сама и положила перед Надей ручку.

- Подпись нужна, - сказала она. - Не потому что я сомневаюсь, что ты согласна, а потому что если потом какой-нибудь умник скажет, что образцы взяли без оформления, я засуну ему этот бланк в методические рекомендации.