Кира Резник – Объект наблюдения (страница 4)
- Он там работал перед смертью?
- Нет, ушёл за полгода. Сказал, что слишком много мутных заказов. Потом брал разовые работы. Официально - консультант. Неофициально, как я понимаю, пытался понять, кто из его бывших продолжает подписывать заключения за людей, которые уже ничего не могут подписывать.
Морозов поднял голову.
- Контакты остались?
- Один. Игорь Савельев. Они дружили, потом поругались. Алексей говорил: «Савва хороший, пока не надо выбирать между хорошим и зарплатой». Мне это не нравилось. Я говорила, что он стал злой. Он отвечал, что злость - это когда у тебя ещё есть остатки профессиональной гигиены.
Паша записал фамилию. На секунду их взгляды с Надей встретились, и между ними прошла короткая, почти невыносимая понятность: Ершов был мёртвым, но не молчащим; его файлы могли вести их не к ответу, а к проверке, которую он подготовил заранее, а они, живые и уставшие, всё равно шли по ней, потому что иначе оставалось только закрыть папку и признать, что мёртвые специалисты иногда лучше берегут правду, чем живые ведомства.
По дороге к «Северной трассе» Суханов велел никому не геройствовать и сам, разумеется, поехал отдельно, чтобы геройствовать удобнее. Паша сидел за рулём служебной машины, Надя - рядом, Морозов сзади с рюкзаком, наушниками и выражением человека, который мысленно уже написал десять рапортов о том, что все вокруг мешают ему ненавидеть технику в одиночестве. Дождь опять пошёл мелкий, стекло покрывалось грязной сеткой, дворники размазывали воду по кругу, как будто город пытался стереть себя, но только делал надписи мутнее.
- Вы правда не помните тот день? - спросил Паша.
- Какой именно?
- С фотографии.
- Я тогда много выходила из этого здания с кофе и желанием уволиться. Нужно сузить параметры.
- Дело Белова?
Надя посмотрела на дорогу. Белова в их жизни стало слишком много для человека, который вроде бы уже перестал быть человеком и стал способом входа. Старое дело тянулось теперь не как ошибка, а как корень, который всё время находили в новых стенах.
- Возможно. После одного допроса я поняла, что версия разваливается, но не понимала, где именно. Был свидетель, которого не включили нормально, была запись, которую тогда посчитали мусором, был мальчик, которого слишком быстро сделали удобным. Я вышла, купила кофе, позвонила Суханову и сказала, что у нас не сходится. Он послал меня писать рапорт. Очень романтичный человек.
- Он вас тогда послушал?
- Не сразу. У него профессиональная болезнь: сначала всех посылает, потом делает ровно то, что надо.
Паша чуть улыбнулся. Не весело, а так, будто улыбка помогала удержать Суханова живым в нормальном человеческом размере, а не только как «семейный якорь» в чужом уведомлении. Надя заметила и это тоже. Слишком много стала замечать в Паше после ночи у больницы: как он не говорит лишнего, когда страшно, как проверяет дверь, прежде чем выйти, как помнит, что она пьёт кофе без сахара, хотя она никогда не просила запоминать. Всё это надо было сразу отнести в разряд опасного, потому что в их новой реальности любая человеческая точность могла стать материалом для системы. Но тело, предательское и живое, иногда успевало почувствовать тепло раньше, чем разум ставил запрет.
- Климова, - сказал Морозов с заднего сиденья, не отрываясь от планшета. - У вас сейчас лицо, как у человека, который думает не о деле. Прекратите. Я в машине, мне неловко.
- Морозов, у тебя неловкость включается только от плохой пайки.
- От хорошей тоже. Я сложный.
Паша уставился на дорогу так внимательно, будто впереди внезапно появилась проверка на трезвость чувств. Надя отвернулась к окну, но внутри всё равно осталось это короткое дурацкое место, куда не помещались ни Ершов, ни Архив, ни первичный вход. Именно поэтому оно было самым уязвимым.
«Северная трасса» занимала два этажа в бывшем производственном корпусе недалеко от Лиговского, в переоборудованном здании с чёрной лестницей, стеклянной дверью и охранником, который слишком долго делал вид, что не понимает, кто перед ним. На стене висела табличка про экспертные исследования, информационную безопасность и сопровождение юридически значимых процедур. Надя прочитала «юридически значимых» и мысленно поставила галочку: такие слова обычно появлялись там, где дальше начиналась грязь, но грязь уже прошла курсы повышения квалификации.
Игорь Савельев вышел к ним через семь минут. Высокий, сухой, с аккуратной бородой и усталыми глазами человека, который слишком хорошо умеет говорить с заказчиками. При виде бейджа Суханова, появившегося у двери одновременно с ними, Савельев не испугался. При виде Ольгиного пакета с пропусками Ершова - испугался. Разница была маленькая, но Надя её увидела.
- Алексей умер, - сказал он. - Я уже давал пояснения.
- Мы не про смерть, - сказал Суханов. - Мы про его жизнь после смерти. Так что садитесь, Савельев, разговор будет современный.
Комната переговоров была стеклянной, с серым столом, экраном на стене и слишком хорошей кофемашиной у двери. Морозов отказался от кофе так, будто ему предложили подписать признание. Паша включил запись, Суханов сел напротив Савельева, Надя осталась чуть сбоку, откуда было видно и лицо, и руки. Руки у Савельева выдали его раньше голоса: он снял кольцо с пальца, покрутил, снова надел, потом положил ладони на стол слишком ровно.
- Алексей ушёл из-за конфликта? - спросила Надя.
- Алексей ушёл, потому что стал видеть заговоры там, где были ошибки учёта.
- Удобная формулировка.
- Рабочая. Вы же понимаете, что в больших системах остаются хвосты. Человек умер, ключ не отозвали, доверенность висит, доступ не закрыт, подрядчик сменился, журнал мигрировал криво. Это не преступление, это бардак.
- Бардак обычно не приходит в центр подтверждения личности в капюшоне с женщиной по моему старому паспорту, - сказала Надя.
Савельев моргнул. Всё-таки не знал. Или хорошо показал, что не знал. Суханов чуть подался вперёд.
- Вы видели Ершова после смерти?
- Нет.
- Его ключом пользовались?
- Не у нас.
- Это ответ на другой вопрос.
Савельев сжал губы. В стеклянной стене отражался коридор, где сотрудники ходили с кружками, бейджами и лицами людей, уверенных, что их работа скучна и безопасна. Надя смотрела на эти отражения и думала, что вся эта серия преступлений строилась именно на скуке: на том, что никто не любит проверять отозванные ключи, архивные хвосты, старые приложения, камеры с плохим углом, цепочки хранения, где слишком много людей поставили подпись не читая. Скука была лучшим камуфляжем насилия.
- Алексей перед смертью говорил о «внешнем следователе», - сказала она. - О Климовой как проверочном раздражителе. Откуда он мог взять эти формулировки?
Савельев посмотрел на неё уже иначе. Не как на следователя, не как на человека из дела, а как на объект, который вдруг заговорил из собственной карточки.
- Я не знаю.
- Знаете. Просто ещё выбираете, что опаснее: сказать нам или оставить себе.
- Вы не понимаете масштаб.
Суханов тихо усмехнулся.
- Люблю эту фразу. Обычно после неё масштаб оказывается размером с чей-то страх и премию.
Савельев резко повернулся к нему.
- Нет. Не премию. Там были дела, где цифровая часть не обслуживала расследование, а запускала его. Понимаете? Не человек находил след, а след подбирал человека, который должен был его найти. Алексей говорил, что это не фальсификация в обычном смысле. Это проверка устойчивости. Сначала системе нужен был внешний взгляд, который не связан с заказчиком и потому выглядит чистым. Потом она смотрела, можно ли этот взгляд направлять. Климова была...
Он замолчал.
- Договаривайте, - сказала Надя.
- Удобной.
Паша поднял глаза, но Надя не дала ему вмешаться. В слове не было оскорбления. В слове был диагноз.
- Почему?
- Потому что вы не оставляли мусорные версии. Алексей говорил, что вас можно было вывести на любой скрытый контур, если дать достаточно грязный край. Вы не отпускали. Это редкое качество и очень плохая защита.
Морозов тихо сказал:
- Поздравляю, Климова. Вас ценили как уязвимость.
- Приятно, когда профессиональные качества всё-таки замечают.
Суханов не улыбнулся.
- Кто заказчик?
Савельев покачал головой.
- Я не знаю имён. Были технические задания через прокладку. Проверка старых ключей, восстановление доступа, оценка достоверности переписки, пригодность цифрового следа для суда. Всё отдельно выглядело нормально. Алексей увидел, что часть умерших специалистов продолжает подтверждать цепочки по делам, где потом всплывали одни и те же люди. Белов. Королёв. Романов. Климова. Лазарев появился позже.
- Документы остались? - спросил Паша.
Савельев посмотрел на него и почему-то смягчился. Может, увидел возраст. Может, услышал в фамилии уже не следователя, а следующего в списке.
- После смерти Алексея приходила женщина. С документами Климовой. Сказала, что забирает его личный носитель по доверенности. Мы не отдали. Потом пришёл официальный запрос, всё чисто, с печатью и подписью. Носитель ушёл в центр хранения на Красного Курсанта.
Надя почувствовала, как старые маршруты снова замкнулись: Красного Курсанта, камера хранения, ячейки, служебные коридоры, документы, которые всегда приходят слишком чистыми, если внутри уже лежит грязь.
- Запись есть?