Кира Резник – Объект наблюдения (страница 2)

- Суханов.

- Да.

- Ершов связан с Беловым?

На другом конце помолчали чуть дольше, чем требовала проверка имени.

- Прямой связи пока нет. Но в его старых работах есть одно заключение по делу, которое тогда не попало в основной том. Называлось скучно: «Оценка пригодности цифрового следа для внешней проверки». Исполнитель Ершов. Объект проверки не указан. В приложении только инициалы.

- Какие?

Суханов выдохнул носом. Надя уже знала, что он скажет, и всё равно не была готова услышать.

- Н. А. К.

Паша медленно повернулся к ней. Не с жалостью и не со страхом, а с тем новым вниманием, которое появлялось у него всякий раз, когда дело переставало быть чужим. Надя взяла кофе, сделала глоток и почувствовала во рту картон, горечь и маленькую человеческую глупость утреннего пирожка, который Паша всё ещё не достал из пакета.

- Понятно, - сказала она.

- Ничего не понятно, - отрезал Морозов.

- Тем лучше. Значит, пока живём.

Суханов сказал: «Через час у меня», - и отключился. Паша забрал со стола пакет, достал пирожок, положил на тарелку и только после этого, очень осторожно, как будто делал не бытовое движение, а ставил метку на карте, придвинул тарелку к Наде.

- Ешьте.

- Лазарев.

- Это не забота. Это сохранение объекта наблюдения в рабочем состоянии.

Она посмотрела на него. Он попытался удержать серьёзное лицо, но не выдержал первым, отвёл взгляд к окну, и в этой короткой трещине было столько живого, что Надя почти разозлилась. На него, на себя, на телефон, на мёртвого Ершова, на систему, которая умела из любого тепла сделать рабочий параметр. Ей хотелось сказать что-то резкое и закрыть это место до того, как туда войдут. Вместо этого она взяла пирожок, откусила и обнаружила внутри капусту.

- Нормальный? - спросил Паша.

- Для допроса годится.

- Кого будем допрашивать?

Надя посмотрела на роутер. Индикатор мигнул зелёным. Раз, другой, третий, будто кто-то по ту сторону квартиры спокойно подтверждал: связь есть.

- Мёртвого специалиста, - сказала она. - Начнём с того, кто его похоронил.

Глава 2. Цепочка хранения

Жена Ершова жила на Кондратьевском, в доме, где подъезд пах сырой штукатуркой, стиральным порошком, старым линолеумом и чужой усталой бедностью, которую давно перестали замечать. Лифт не работал, на третьем этаже кто-то сушил на батарее детские колготки, на пятом в открытую дверь квартиры лаяла маленькая собака, а на седьмом, у самой площадки, висела камера с тусклым красным глазком. Морозов, поднявшийся вместе с ними, посмотрел на камеру так, будто лично подозревал её в неполном высшем образовании.

- Китайская. Пишет в облако, облако в подвал, подвал в ад, - сказал он. - Потом хозяин говорит: а почему у меня запись не сохранилась. Потому что мир устроен справедливо.

- Ты всегда такой жизнерадостный? - спросил Паша.

- Нет. Сегодня я сдерживаюсь, потому что рядом гражданские.

Надя шла впереди и не вмешивалась. После проверки её квартиры стало ясно только то, что ясно не стало ничего. Роутер забрали, ноутбук описали, телефон не изъяли только потому, что Морозов в последний момент сказал: «Если мы заберём у Климовой телефон, она начнёт думать сама, а это уже неконтролируемый фактор». В домашней сети нашли лишний след, но не устройство; чужой вход был оформлен так, будто использовал старое доверенное подключение, которого у неё никогда не было. «Никогда» в этих делах, как выяснилось, было слабым словом. Оно держалось только на памяти человека, а память человека давно проигрывала журналам, меткам, ключам и чужим актам с правильной датой.

Ольга Ершова открыла не сразу. За дверью сначала зашуршали тапки, потом щёлкнула цепочка, потом женский голос спросил без страха, но с такой усталой готовностью к плохому, что Наде стало понятно: после смерти мужа эта женщина перестала удивляться звонкам.

- Кто?

- Климова Надежда Александровна. С нами следователь Лазарев и специалист Морозов. Мы говорили по телефону.

Дверь открылась. Ольге Ершовой было около сорока пяти, может, меньше, но лицо уже носило на себе не возраст, а последствия: глубокие складки у рта, покрасневшие веки, волосы, собранные резинкой слишком туго, домашняя кофта с вытянутыми рукавами. Она посмотрела сначала на Надю, потом на Пашу, потом на Морозова, задержалась на его рюкзаке с кабелями и сказала:

- Вы не из тех, кто опять будет спрашивать, пользовался ли мой муж паролем от даты рождения?

- Нет, - сказал Морозов. - Мы из тех, кто будет спрашивать, почему после смерти вашего мужа его ключ ведёт себя умнее половины живых пользователей.

Ольга кивнула, будто такой ответ её устроил. Отступила в коридор и пропустила их внутрь. Квартира была чистая, слишком чистая для человека, который живёт один и не хочет, чтобы вещи начинали говорить вместо него. На полке стояли папки с подписями: «пенсия», «медицина», «кремация», «банк», «Алексей работа». На кухонном столе лежали распечатки уведомлений, старый телефон в прозрачном пакете, флешка с наклейкой и толстый ежедневник. Надя увидела всё это и почувствовала знакомое уважение к гражданским, которые после смерти близкого вынужденно становились делопроизводителями чужой утраты. Горе без бумаги в городе не признавали, а бумага без горя прекрасно жила сама.

- Он умер семнадцатого ноября, - сказала Ольга, ещё до вопроса. - Утром. В ванной. Я была дома. Скорая приехала через двенадцать минут, потому что у нас тут рядом подстанция. Врач сказал, что, скорее всего, сердце. Потом морг, вскрытие, заключение, крематорий. Я всё это уже рассказывала. Тело было его. Я видела.

- Мы не сомневаемся, что ваш муж умер, - сказала Надя.

Ольга усмехнулась сухо.

- Это приятно. Обычно все начинают с «вы уверены?», как будто я могла случайно сжечь не того мужчину, с которым двадцать лет прожила.

Паша записывал. Не торопил, не перебивал. В его лице была та аккуратная служебная тишина, которую Надя успела в нём оценить: он мог быть рядом с чужой болью и не хватать её руками, чтобы показать, какой он понимающий. Ольга это тоже почувствовала. Села за стол, открыла папку «Алексей работа» и выложила перед ними копии старых договоров.

- После похорон мне начали приходить уведомления. Сначала мелочь. Вход в почту, попытка восстановления доступа к рабочему хранилищу, запрос на подтверждение номера. Я подумала, что это автоматическое. Потом пришло письмо из банка: «Алексей Сергеевич, подтвердите изменение доверенного устройства». Я позвонила, мне сказали, что без личного присутствия ничего не менялось. Через неделю пришёл отказ по выплате, потому что в системе Алексей был отмечен как активный получатель дохода. Потом медицинский портал прислал ему приглашение на диспансеризацию. Я смеялась. Правда смеялась. Сидела вот здесь и смеялась, потому что если не смеяться, надо было идти на кладбище и орать на урну.

- А последнее уведомление? - спросила Надя.

Ольга достала отдельный лист. Он был распечатан с таким тщанием, будто сама плотность бумаги могла сделать безумие доказательством.

«Ершов А. С. подтвердил продление срока хранения цифрового экспертного ключа. Основание: участие в внешней проверке объекта Н. А. К. Дата и время: 03:17». Ниже шёл номер операции, длинный, безжалостно точный, и короткая строка: «Подтверждение выполнено с доверенного сетевого адреса». Ольга смотрела не на лист, а на Надю.

- Н. А. К. - это вы?

- Похоже.

- Он вас знал?

- Я его не знала.

- Он мог знать вас. Алексей много кого знал так, что они его не знали. Он работал с чужими телефонами, ноутбуками, переписками, удалёнными файлами. Иногда приходил домой и говорил: «Если человек думает, что удалил себя, он просто плохо понимает мусорную корзину». Я злилась. Мне казалось, он становится неприятным от работы. Потом после его смерти я поняла, что работа просто честнее показывала, какие все мы неприятные, если нас открыть правильно.

Морозов, который до этого молча надевал перчатки, поднял глаза.

- Старые носители остались?

- Я всё сложила. Не включала. Алексей говорил, если с ним что-то случится, не отдавать технику никому без описи. Я тогда спросила, почему с ним должно что-то случиться. Он сказал: «Оль, со мной ничего интересного не случится, я слишком скучный». Через неделю умер. Очень по-семейному: соврал, чтобы не расстраивать.

Она встала и вынесла из комнаты пластиковый контейнер с крышкой. Внутри лежали два старых телефона, внешний жёсткий диск, несколько флешек, блокнот, связка ключей и маленький серый диктофон. Морозов перестал язвить. Положил на стол чистую салфетку, начал фотографировать предметы до касания, называя вслух: носитель один, внешний накопитель, маркировка отсутствует, состояние корпуса, видимые повреждения. Паша включил запись. Надя смотрела на их руки и думала, что вот она, настоящая цифровая криминалистика, не кино, не мигающие карты, не человек в капюшоне, а скучная, тягучая осторожность: не включать, не тыкать, не радоваться найденному файлу, пока не понял, как он попал туда и переживёт ли он суд.

- Что он делал перед смертью? - спросила она.

Ольга села обратно.

- Последний месяц почти не спал. Говорил, что нашёл неправильную посмертную активность. Не мистика, конечно, он такое ненавидел. Сидел с таблицами, сравнивал входы в разные системы: банк, медицинский архив, служебные реестры, образовательные кабинеты, старые почты. У него было выражение... как же... «человек после юридического завершения». Я говорила: Лёш, по-человечески это называется покойник. Он сказал: нет, покойник - это тело, а юридическое завершение - это когда его перестали обслуживать. А тут наоборот: тело перестали обслуживать, а цифровой человек продолжил пользоваться правами.