Кира Резник – Читатель (страница 7)

Имя Корсаковой не стало ответом. Ответы вообще редко входили в комнату так красиво, чтобы все сразу поняли, куда бежать и кого брать. Чаще появлялась фамилия, запах мокрой лестницы, чужой диктофон, мёртвый человек на площадке и файл с перечнем живых людей, разложенных по функциям. Потом начиналась работа. Не героическая, не кинематографическая, не та, где у следователя вдруг темнеет взгляд и он всё понимает. Нормальная, грязная, с описью, понятыми, пакетами, подписью под каждой мелочью, ошибками в фамилиях и людьми, которые уже через десять минут после смерти Ракитина начали говорить «ну он же пил» так, будто алкоголь был не обстоятельством, а готовым судебным решением.

Рита поднялась с корточек возле тела и сняла перчатки движением человека, который не устал, а просто накопил столько злости, что теперь мог ею освещать подъезд вместо лампы.

- Первично, - сказала она, глядя не на Суханова, а на лестницу, - падение есть. Удар о ступени есть. Смерть от травмы головы и шеи вероятна. Теперь плохая новость для всех любителей простой бытовухи: падение не начало, а финал. До него с ним поработали.

Седова стояла у стены, держа себя за локоть. Она не плакала. Надя уже видела таких людей: пока смысл не дошёл до тела, слёзы не включались, а вместо них человек становился жёстким, почти хамским, готовым спорить с каждым словом, потому что если начать верить, придётся осесть на пол вместе со всем, что ещё держится.

- Что значит «поработали»? - спросила она.

Рита посмотрела на неё наконец.

- Значит, его не просто нашла лестница и решила познакомиться. Есть следы удержания, короткого удара сбоку, возможно, рывка за одежду или папку. На руках - свежие царапины, под ногтями волокна и крошка, которую лестница сама ему не выдала. Плюс он был достаточно трезв, чтобы сопротивляться, и достаточно уставший, чтобы не выиграть. Кровь скажет точнее, если кровь сегодня в настроении.

- Он не был героем, - сказала Седова. - Он мог испугаться.

- И хорошо, - ответила Рита. - Герои у меня на столе выглядят так же, только родственники потом хуже слушают.

Паша не вмешивался. Он стоял у карты, снятой со стены Ракитина и уже уложенной в широкий пакет, и смотрел на список точек, как на чужую нервную систему. После строки в читательском архиве про «остаточную привязку» он стал тише не потому, что испугался. Скорее наоборот: испугался правильно и перестал тратить движения. Надя краем зрения видела, как он держит ручку, как не смотрит на неё слишком часто, как отводит взгляд ровно за секунду до того, как его можно было бы назвать заботой. Всё это было теперь не просто человеческим поведением, а уликой, которую кто-то уже мог уметь читать.

Морозов тем временем забрал принтер. Не целиком, хотя по лицу было видно, что он хотел унести его на руках, как добычу из логова врага, а аккуратно, через опись, со всеми проводами, с зафиксированным застрявшим листом, с буфером печати и руганью на тему того, что человечество изобрело устройство, которое одновременно печатает, жуёт бумагу, хранит следы преступления и презирает пользователя.

- Буфер снял частично, - сказал он, когда Суханов вернулся с площадки после разговора с участковым. - Продолжение строки есть. «Для Климовой подготовить не угрозу. Среду». После этого мусор, повреждённый фрагмент и кусок таблицы.

Надя посмотрела на него.

- Среду.

- Да. Не «объект», не «документ», не «сообщение». Среду. Очень приятно, когда тебя пытаются убить не ножом, а городским планированием.

- Ракитина они тоже убили средой, - сказал Паша.

Суханов повернулся к нему.

- Не спеши с глаголом.

- Хорошо. Расставили условия, в которых он сделал предсказуемое движение, а потом это движение закончилось смертью.

- Вот так хуже, - сказала Рита. - Зато точнее.

Надя подошла к окну. Двор был мокрый, закрытый, с переполненным мусорным баком и старой «Газелью», которая загораживала половину проезда. Если Ракитин ночью выходил с папкой, его могли видеть двое соседей, камера, которой не было, водитель, которого не найдут, и женщина в сером, которую все опишут как «обычную». Обычность вообще была идеальной маской. В Петербурге серых женщин среднего роста хватило бы на отдельную перепись населения.

- Седова, - сказала Надя, не оборачиваясь. - Ракитин говорил вам про Корсакову раньше?

Анна Седова несколько секунд молчала. Потом достала сигарету, вспомнила, что курить нельзя, сломала её пополам и положила в карман.

- Фамилию - нет. Он говорил «редактор». Я думала, это его очередная метафора, потому что он всё время орал, что материал правят не редакторы, а люди, которые боятся слов. Потом он сказал: «Есть женщина, которая не заставляет человека врать. Она добивается, чтобы человек выбрал нужную правду». Я сказала, что это звучит как дешёвый психологический триллер. Он сказал: «Аня, у нас вся страна дешёвый психологический триллер, только с плохой юридической частью». Я послала его спать.

- Когда это было?

- Неделю назад. После того, как он ездил в Зеленогорск.

Паша поднял голову.

- В «Береговой»?

- Он не назвал место. Сказал, бывший пансионат, сосны, всё пахнет мокрой ватой и детским страхом. Я спросила, он опять пил или это художественный образ. Он ответил, что лучше бы пил.

Суханов записал коротко. Морозов присел возле Ракитиного ноутбука, который уже был скопирован, но не вскрыт глубоко. Экран светил тускло, в комнате пахло пылью, старой одеждой, горячим пластиком принтера и лестничной кровью, которая до сих пор тянулась снизу слабым железным запахом.

- Есть папка «Береговой», - сказал Морозов. - Пароль не нужен. Значит, либо неважно, либо ловушка. Открываю копию, не оригинал. Все, кто верит в бытовую магию, крестятся про себя и не мешают.

Папка открылась. Внутри были сканы старых журналов, фотографии коридоров, несколько аудиофайлов и таблица с сухим названием: «сеансы_чтения_дети_семьи_адаптация». Седова тихо выругалась. Не громко, без ярости даже, скорее от профессионального узнавания: вот он, материал, за который Ракитин снова пошёл ночью один, потому что больше никому не верил до конца.

На первом скане был лист с заголовком: «Программа семейной устойчивости. Методическая оценка реакции на рассказ о себе». Ниже - поля: имя ребёнка, сопровождающий взрослый, исходная версия биографии, корректирующий текст, реакция, устойчивость, повторное предъявление. Всё выглядело почти педагогически, почти заботливо, почти как та бумага, которую уставший чиновник подпишет, потому что название не пахнет насилием.

Надя читала медленно. У неё внутри поднималось не удивление, а то же сухое раздражение, которое пришло утром, когда чужой текст описал её кружку. Всё это было не новым злом. Это было старое зло, которое научилось писать методички.

- Они читали детям тексты о них самих, - сказала она. - Смотрели, какую версию ребёнок принимает быстрее. Потом, видимо, давали семье эту версию как нормальную.

- Не только детям, - сказал Морозов. - Тут есть взрослые. Опекуны, сотрудники, врачи, воспитатели. Столбец «входная вина». Столбец «устойчивость к внешней правде». Господи, какие же они душные. Даже зло у нас с таблицами.

Паша подошёл ближе.

- Есть фамилии?

- Часть закрыта кодами. Часть открыта. Ракитин, видимо, не успел почистить. Или специально не стал. Смотрите.

На экране появился фрагмент таблицы. Строки шли вниз, одинаковые, аккуратные, с датами десяти-двенадцатилетней давности. Среди фамилий Надя увидела несколько уже знакомых по «Север-2», одну фамилию из старых материалов Марии Климовой, потом «Грачёва С. И. - специалист опеки, сопротивление через должностной страх», потом «Лазарев П. И. - сопровождаемый контакт, якорный потенциал требует наблюдения».

Паша не сказал ничего. Даже не вдохнул громче. Только лицо стало совсем неподвижным, как у человека, который заранее решил не дать своему телу стать доказательством.

Суханов увидел строку одновременно с Надей.

- Паша.

- Я читаю.

- Отойди.

- Нет.

Слово прозвучало ровно. Без вызова, без подростковой злости, без просьбы. Просто нет. Суханов сжал челюсть, но не стал давить. Он уже один раз видел, как система пыталась сделать из Паши держателя, и теперь любой приказ «отойди» звучал грязнее, чем должен был.

Надя смотрела на строку с его фамилией и заставляла себя не смотреть на него. «Сопровождаемый контакт». Не ребёнок, не объект, не пациент. Сопровождаемый контакт. Слова были слишком вежливые, чтобы не быть мерзкими. Паша в их серии давно перестал быть случайным следователем, но одно дело понимать это по событиям, другое - видеть себя в таблице, где чужая рука уже решила, к чему ты пригоден.

- Это не сейчас, - сказал он.

- Это именно сейчас, - ответила Надя. - Просто не здесь.

Он всё-таки посмотрел на неё. Взгляд был короткий, тяжёлый, без просьбы о помощи. И это спасло их обоих. Просьба дала бы читателям готовую сцену. Отсутствие просьбы оставляло хотя бы немного воздуха.

Морозов прокрутил ниже.

- Грачёва С. И. - это у нас кто?

- Опека, - сказала Седова. - Светлана Игоревна Грачёва. Она была в Ракитином материале. Подписывала несколько отказов, потом пыталась дать ему документы. Потом передумала. Потом снова передумала. Лев говорил, её не надо ломать, она уже сломана, просто держится на должности и взрослом сыне. Я думала, он драматизирует.