Кира Резник – Читатель (страница 6)
- Здесь есть точка, которой не было в наших материалах, - сказал он. - Зеленогорск, пансионат «Береговой». Рядом пометка «В.К. - очная редактура».
Суханов подошёл ближе.
- В. К. как на листе?
- Возможно.
Надя посмотрела на пометки Ракитина. В.К. могло быть чем угодно: инициалы, внутренний код, старый пользователь, чужая подпись. Но теперь это начинало складываться в лицо, пока ещё без лица. Человек текста. Человек, который не писал угроз, а правил чужие причины.
Морозов тем временем открыл на экране список файлов Ракитина. Там были папки с названиями «Родник», «опека», «читатели», «Корс», «дети_возврат», «Климова_не_трогать». Он остановился на последней.
- Вот это мне нравится меньше всего.
- Почему? - спросил Суханов.
- Потому что файл создан самим Ракитиным, а внутри пароль. Подсказка: «то, что она скажет, если её попытаются дописать». Лев Сергеевич был не только пьяной лестницей, но и любителем драматичных загадок. Ненавижу посмертные квесты.
Надя подошла к экрану. Подсказка висела в маленьком окне, без жалости, без контекста. «То, что она скажет, если её попытаются дописать».
Паша смотрел на неё. Суханов тоже. Рита, Седова, Морозов. Слишком много людей. Слишком много ожидания. Чужой текст снова пытался поставить её в нужную точку, где она должна произнести правильную фразу, подтвердить свою роль, стать ключом не потому, что её заставили, а потому что все теперь нуждались в ответе.
Надя почувствовала раздражение. Не большое. Не красивое. Бытовое, почти смешное. Усталая злость человека, которому уже четвертую книгу подряд подсовывают дверь и говорят: открой собой.
- Нет, - сказала она.
Морозов поднял глаза.
- Это пароль?
- Это ответ.
- Разница?
- Сейчас будет.
Она взяла листок со стола Ракитина, тот самый смятый, оставшийся в ящике, и перевернула его. На обороте были карандашные строки, не распечатка, а рука. Неровный почерк Ракитина, торопливый, с нажимом. Возможно, последняя нормальная вещь в комнате.
«Если Климова пришла, не заставляйте её говорить пароль. Они ждут, что она захочет доказать, что живая, через точную фразу. Не надо. Пароль у Анны. Я ей сказал в голосовом, когда был ещё не совсем идиот».
Седова резко подняла голову.
- У меня?
- Голосовое, - сказал Паша. - Ночью?
Она открыла телефон сама, но на этот раз не стала показывать экран, а включила динамик и положила аппарат на стол. Голос Ракитина был хриплый, раздражённый, с усталой насмешкой человека, который уже боится, но ещё не хочет давать страху красивое имя.
«Аня, если эта дура Климова всё-таки придёт и все будут ждать от неё героической фразы, скажи Морозову пароль: не читатель решает. Без пробелов, маленькими. И не давай ей произносить это вслух. Они, может, и правда слушают всё, что звучит красиво».
В комнате никто не улыбнулся, хотя почти можно было. Морозов ввёл пароль молча.
Файл открылся.
Внутри было не досье, не таблица и не готовая статья. Только скан страницы из закрытой сессии. Вверху стояло:
«Внешний доступ. Читательский архив. Уровень 1».
Ниже - список объектов.
«Климова Н. А. - серия активна.
Лазарев П. И. - якорь разомкнут, остаточная привязка сохраняется.
Суханов А. И. - конвойный повреждён, пригоден как свидетель вины.
Корнеева Р. В. - медицинский фильтр, высокая устойчивость.
Морозов Д. О. - цифровой шум, требует подавления через личный риск.
Ракитин Л. С. - вспомогательный источник, эмоциональная провокация достаточна».
Надя читала строку за строкой и не чувствовала ничего. Это было плохо. Когда внутри становилось совсем сухо, значит, реакция ушла глубже, туда, где потом её приходилось вынимать уже не словами.
Ниже шли комментарии читателей. Не пользователей. Не операторов. Именно читателей.
«Климову нельзя ломать страхом. Работает вина и необходимость исправить старую ошибку».
«Лазарев после размыкания нестабилен, но эмоционально пригоден. Не использовать прямое удержание. Провоцировать выбор».
«Суханов сохранит протокол даже против себя. Использовать как источник подтверждённой вины».
«Романыч не покупает мягкий язык. Давить через тело».
«Морозов реагирует на угрозу людям быстрее, чем на угрозу данным. Подходит для отвлечения».
Последняя строка была выделена серым, как редакторская пометка:
«Климова прочитает это и решит, что главный риск - быть описанной неверно. Ошибка объекта: её описали достаточно верно».
Паша тихо выдохнул. Не сказал ничего. Просто выдохнул. Надя услышала и не посмотрела на него.
Суханов сказал:
- Морозов, копии. Рита, тело под полный. Паша, Седову выводим под защиту. Климова...
- Не командуй.
Он замолчал. Не потому, что подчинился, а потому, что понял: команда сейчас была бы слишком удобна для текста.
На столе Седовой телефон Ракитина вдруг завибрировал. Все посмотрели одновременно. Аппарат был в прозрачном пакете, выключенный, без сим-карты. Вибрировал не он.
Звук шёл из старого диктофона на полке.
Морозов поднял его пинцетом, включил воспроизведение. Сначала шум. Потом женский голос, ровный, спокойный, почти мягкий. Не синтетический. Живой.
- Лев Сергеевич, вы опять пытаетесь оставить героическую записку. Это портит текст. Хороший источник должен исчезать незаметно.
Пауза. Ракитин, хрипло:
- Корсакова, вы больная.
Женщина коротко усмехнулась.
- Нет. Я редактор.
Запись оборвалась.
Надя закрыла глаза на одну секунду. Имя наконец получило воздух.
Корсакова.
На карте Ракитина точка у Зеленогорска казалась теперь не отметкой, а открытой дверью. За окном снова шёл дождь, лестница внизу сохла медленно, Ракитин больше ничего не мог довести, а чужой читательский архив уже лежал перед ними, аккуратный, холодный, почти вежливый.
Надя открыла глаза.
- Теперь читаем мы.