Кира Резник – Читатель (страница 8)

Телефон Седовой загорелся на столе. Она посмотрела и сразу побледнела. Надя подняла руку.

- Не открывайте.

- Это от неё.

- От Грачёвой?

Седова кивнула. Положила аппарат экраном вверх. На экране висело уведомление почты. Тема: «Отзыв заявления». Отправитель - служебный адрес Светланы Грачёвой.

Суханов выругался коротко.

- Время?

- Сейчас, - сказала Седова. - Только что.

Морозов снял экран, потом кивнул.

- Открываем в изоляции. Если там опять литературный кружок, я ухожу в сантехники.

Письмо было коротким и ужасным именно своей нормальностью.

«Анна, прошу считать все ранее переданные сведения ошибочными. Я находилась в состоянии профессионального истощения и неверно интерпретировала рабочие документы. Прошу не использовать мои слова в публикациях, заявлениях и иных действиях. Дополнительные разъяснения давать не буду. С. И. Грачёва».

Ниже лежал скан заявления с подписью.

Паша сказал:

- Она жива?

- Пока узнаем, - ответил Суханов. - Адрес есть?

Седова кивнула, но смотрела не на него, а на экран. Её губы дрожали не от горя по Ракитину даже, а от знакомой профессиональной ненависти: человек отказывается от правды ровно тогда, когда правда наконец нужна.

Надя перечитала письмо. «Профессиональное истощение». «Неверно интерпретировала». «Дополнительные разъяснения давать не буду». Голос не Грачёвой даже, а системы, которая дала человеку безопасный способ исчезнуть из собственных слов.

- Не факт, что она сама написала, - сказал Паша.

- Факт, что письмо должно заставить нас бежать к ней, - ответила Надя.

- Побежим?

Она посмотрела на таблицу, где Паша был «якорным потенциалом», Морозов - «цифровым шумом», Рита - «медицинским фильтром», а она сама - активной серией. Потом на Ракитина, которого уже увозили в мешке, и на Седову, которая осталась с телефоном в руке и бумажной папкой чужой смерти на столе.

- Поедем, - сказала Надя. - Бегают пусть те, кто пишет нам сценарий.

Морозов закрыл копию файла и начал паковать ноутбук. Рита снова наклонилась к лестнице, будто хотела запомнить каждую ступень по именам. Суханов ушёл звонить своим. Паша стоял у карты и всё ещё не отходил от строки с собственной фамилией.

Надя подошла к нему только на расстояние голоса.

- Не читай это как приговор.

Он усмехнулся. Очень коротко.

- Вы сейчас себе тоже это сказали?

Она не ответила. Потому что да.

На экране Седовой мигнуло ещё одно уведомление. Не письмо. Сообщение с неизвестного номера.

«Грачёва С. И. заявление отозвано. Причина: текст принят».

Надя посмотрела на эту строку и впервые за день почти почувствовала холод. Не страх. Холод точного механизма, который щёлкал где-то рядом, в стенах, в почте, в чужих руках, в лестничной клетке, где человек умер не потому, что его толкнули, а потому, что ему заранее написали, куда поставить ногу.

Глава 5. Береговой

До Зеленогорска ехали двумя машинами, хотя это казалось избыточным даже на фоне их новой рабочей паранойи. Суханов взял Пашу к себе, Морозов сел с Надей и всю дорогу делал вид, что не следит за тем, как она реагирует на это разделение. Выходило плохо. Морозов вообще был плох в деликатности, но хорош в том, чтобы своим хамством прикрывать чужие слабые места, пока те не успели стать видимыми.

- Лазарева не украли, - сказал он, когда они миновали Ушаковскую развязку и город начал расползаться в мокрую зелень, серые заборы, автосервисы и дачные вывески.

- Я знаю.

- У вас лицо «я знаю», но руки «сейчас проверю телефон».

Надя посмотрела на свои руки. Они лежали спокойно. Значит, Морозов наглел из профилактики.

- Дмитрий Олегович, вы сегодня особенно полезны.

- Спасибо. Меня редко называют полным именем без желания ударить.

За окном сосны стояли мокрые, тёмные, с рыхлым серым светом между стволами. Финский залив изредка показывался справа грязной полосой, потом снова исчезал за домами, заборами, придорожными кафе и рекламой участков, где обещали «жизнь у воды» так, будто вода была не сыростью, плесенью и вечным ремонтом кровли, а моральной категорией. Петербург отходил назад, но не отпускал. Он тянулся за ними служебными номерами, мокрыми документами, чужими цифровыми хвостами, голодным архивным воздухом.

Пансионат «Береговой» оказался не тем местом, которое можно было заподозрить в преступной эффектности. Два старых корпуса советского вида, облезлый забор, сосны, мокрая дорожка, будка охраны, где сидел мужчина с лицом человека, которому давно всё равно, кто тут лечился, жил, исчезал или просто арендовал зал под корпоратив. На фасаде висела новая вывеска: «Центр семейной адаптации и восстановительного отдыха “Береговой”». Буквы были синие, свежие, почти бодрые. Под ними проступал след старой надписи, выцветший и неровный: «пансионат».

- Ненавижу слово «адаптация», - сказал Морозов, выходя из машины. - После него обычно оказывается, что адаптироваться должен потерпевший, а не те, кто его сломал.

Паша уже стоял у второй машины. Лицо ровное, сухое. Он не смотрел на Надю дольше положенного, но в этой аккуратности было больше связи, чем в явной заботе. Суханов говорил с охранником. Охранник повторял, что начальство не предупреждало, доступ только по согласованию, суббота, архив закрыт, корпус частично на ремонте и вообще у них дети на программе.

На слове «дети» Суханов перестал быть просто раздражённым.

- Документы, - сказал он.

- Какие документы?

- На детей. Кто здесь, по какой программе, кто сопровождает, кто ответственный.

Охранник начал багроветь.

- Я охрана. У меня журнал въезда.

- С него и начнём.

Надя прошла мимо них к главному входу. Суханов не окликнул. Значит, видел и решил, что останавливать не надо или поздно. На крыльце пахло мокрой сосной, дешёвым дезсредством и столовой кашей. Внутри, за стеклянной дверью, был холл с пластиковыми креслами, кулером, стендом с фотографиями улыбающихся семей и расписанием занятий: «творческая мастерская», «группа доверия», «семейное чтение», «тихий час». Последнее заставило Надю остановиться.

Семейное чтение.

Не книги, видимо. Не сказки. Не разговор о том, как ребёнок понял текст. Здесь, если верить Ракитину, текст понимал ребёнка, а потом взрослые смотрели, где его можно переписать.

Из коридора вышла женщина лет пятидесяти, в бежевом кардигане, с бейджем «Матвеева О. В., администратор». Лицо у неё было привычно любезное, но глаза успели пересчитать всех: Суханов, Паша, Надя, Морозов, пакеты, папки, телефоны, служебная корка. В таких местах люди очень быстро понимали, что сегодня им нельзя отвечать «уточните у руководства» слишком долго.

- Добрый день. У нас закрытая территория, - сказала Матвеева.

- Она не настолько закрытая, как вам хочется, - ответил Суханов, заходя следом. - Подполковник Суханов. Нам нужны сведения о пребывании здесь Льва Сергеевича Ракитина и документы по архиву программы «Родник».

Матвеева изменилась не сильно. Только рука на папке с расписанием сжалась чуть крепче.

- Журналист? Он приезжал, но официального интервью ему никто не давал. Он вел себя некорректно.

- Умер сегодня ночью, - сказал Паша.

Вот тут лицо у неё дало сбой. Не горе. Не испуг даже. Расчёт, который на секунду потерял исходные данные.

- Мне жаль.

- Это удобно, - сказала Надя.

Матвеева посмотрела на неё.

- Простите?