Кира Резник – Читатель (страница 9)
- «Мне жаль» подходит почти ко всему. Можно говорить, пока решаешь, что именно теперь скрывать.
Суханов бросил на Надю короткий взгляд. Не одобрительный и не запрещающий. Рабочий. Она понимала, что давит грубо. И понимала, что грубость сейчас может быть нужнее вежливости: любезные администраторы умеют поглощать вежливость, как мокрая ткань воду.
Матвеева выпрямилась.
- Я не обязана разговаривать с частными лицами.
- Со мной обязаны, - сказал Суханов. - С ней - полезно. Она хуже меня делает выводы, если ей мешают.
Морозов тихо фыркнул.
- Редкий комплимент: «хуже меня».
Их провели в маленький кабинет на первом этаже. На стене висели сертификаты, календарь с заливом, фотография детской группы у сосен. Дети держали рисунки: дом, солнце, человечки с руками-палками. Надя подошла ближе и увидела на одном рисунке подпись: «мой новый рассказ». Не «мой дом», не «моя семья». Рассказ.
- Корсакова Вера Андреевна вам знакома? - спросила она, не оборачиваясь.
Матвеева открывала шкаф и не сразу ответила.
- У нас много внешних специалистов.
- Я спросила про одну.
- Вера Андреевна работала с программами сопровождения. Методист, редактор аналитических материалов. Она давно не в штате.
- А в тексте?
Матвеева закрыла шкаф слишком резко.
- Что?
- Неважно. Дальше сами дойдём.
Паша стоял у стола, листал журнал посещений. Суханов проверял договоры. Морозов уже сидел у старого служебного компьютера, который Матвеева пыталась назвать «нерабочим», но компьютер включился так быстро, что все решили не унижать его сочувствием.
- Ракитин был здесь три дня назад, - сказал Паша. - Вошёл в 11:18, вышел в 16:43. Цель визита: встреча с Матвеевой О. В. и архив по запросу. Подпись есть. Камеры?
- На территории только общий контур, - сказала Матвеева. - Внутри детей не снимаем.
- Как гуманно, - сказал Морозов. - Особенно если внутри как раз всё интересное.
Надя взяла журнал. Под строкой Ракитина была ещё одна фамилия, написанная аккуратным почерком: «Грачёва С. И.» Дата - вчера. Время входа 17:02, выхода не было.
- Грачёва была здесь вчера, - сказала Надя.
Матвеева посмотрела на журнал, потом на Суханова.
- Светлана Игоревна приезжала по личному вопросу.
- И не вышла? - спросил Паша.
- Вероятно, забыли отметить.
- Люди у вас часто забывают выйти из журнала?
Матвеева промолчала.
Морозов поднял голову от компьютера.
- Тут локальная папка «методка». Внутри красиво: «семейное чтение», «истории устойчивости», «мягкая коррекция биографической тревоги». Если бы у папок были руки, я бы уже выдал им повестку.
- Копируй, - сказал Суханов.
- Я с удовольствием, но тут кто-то решил, что удаление в корзину - это моральное очищение. Придётся вытаскивать.
Пока Морозов работал, Матвеева стояла у окна и постепенно теряла любезность. Не сразу. Сначала исчезла улыбка, потом мягкая осанка, потом голос стал ниже.
- Вы думаете, здесь мучили детей?
Надя посмотрела на неё.
- А вы думаете, если назвать это адаптацией, дети будут меньше помнить?
- Они приходили уже травмированными. После приютов, отказов, смертей, таких семей, куда вы бы сами не вошли без участкового. Им нужна была версия, с которой можно жить.
- Чья версия?
Матвеева не ответила.
Паша положил перед ней копию строки из таблицы Ракитина, где упоминалась программа чтения.
- Это ваше?
Матвеева посмотрела на лист и сразу постарела. Не на годы даже, а на слой защиты.
- Это старая методика. Её закрыли.
- Потому что незаконная?
- Потому что её начали понимать неправильно.
Рита, приехавшая позже и вошедшая в кабинет как санитарный контроль в человеческом облике, услышала последнюю фразу и сказала:
- Любимое. Когда людей калечат правильно, а потом кто-то невоспитанный понимает неправильно.
Матвеева вздрогнула. Риту сложно было вписать в кабинетный язык. Она пахла больницей, мокрой улицей и телом Ракитина, хотя уже сменила перчатки и куртку. В таких пространствах Рита всегда выглядела человеком, который принесёт на стол не мнение, а биологическое возражение.
- Что по Ракитину? - спросил Суханов.
- Предварительно: не сам. Но юридически это ещё нужно будет выковыривать из задницы бытовой версии. Есть след давления на руку, свежие повреждения от борьбы за предмет, в крови, скорее всего, будет алкоголь и что-то седативное в малой дозе. Не вырубить, а замедлить. Чтобы человек ошибся на лестнице и потом всем было приятно сказать «пил».
Матвеева закрыла глаза.
- Лев Сергеевич сам был нестабилен.
Рита повернулась к ней.
- Милая, если бы за каждого нестабильного человека можно было не расследовать смерть, у меня в морге было бы самообслуживание.
Суханов кашлянул, но не остановил.
Надя взяла со стены фотографию детской группы, не снимая её, просто наклонилась ближе. На заднем плане, в тени сосны, стояла женщина. Серое пальто, светлый шарф, лицо полубоком. Не резкое, но достаточно, чтобы увидеть спокойный профиль, собранные волосы, тонкую линию рта. Она не улыбалась детям. Она смотрела на них так, как редактор смотрит на страницы, где уже видит, что нужно убрать.
- Это Корсакова? - спросила Надя.
Матвеева не посмотрела.
- Не помню.
- Врёте устало.
- Да, - сказала Матвеева вдруг. - Это она.
В комнате стало тихо. Даже Морозов перестал стучать по клавишам.
- Лучше, - сказал Суханов. - Продолжайте.
Матвеева села. Вся её кабинетная оболочка вдруг просела, и осталась женщина, которая слишком долго объясняла себе, что работает в помощи, а не в подборе удобных биографий.