Кира Резник – Читатель (страница 11)

- У вашей матери были документы Ракитина, - сказала она. - И, возможно, документы по детям, которых она когда-то отдала в программу под видом сопровождения. Вы давно знаете, чем она подписывала чужие жизни?

Павел шагнул вперёд. Паша Лазарев сразу оказался между ними. Не грубо, не красиво, просто в нужной точке. Его рука не коснулась Грачёва, но пространство изменилось.

- Тихо, - сказал Паша.

- Она всю жизнь в опеке пахала за копейки, - сказал Грачёв. Голос сорвался. - Всю жизнь. По чужим детям, по алкашам, по бабкам, по этим вашим актам. Она меня одна тянула. Вы приходите и говорите...

- Я говорю, что её могли использовать, - сказала Надя уже тише.

- Нет, вы сказали другое.

Он был прав. И от этого стало хуже.

Суханов вошёл в квартиру без приглашения, но с тем видом, с каким люди его возраста умеют делать незаконное движение почти официальным.

- Павел Светланович, нам нужно осмотреть комнату вашей матери. Не обыск. Пока осмотр с вашего согласия. Если откажетесь, оформим дольше и грязнее. Выбирайте.

Грачёв провёл рукой по лицу.

- Идите.

Комната Грачёвой была маленькая, очень чистая, с узкой кроватью, письменным столом, шкафом и полкой, где стояли папки. Не рабочие даже, а домашние: «медицина», «Паша», «квартира», «пенсия», «мама». На столе лежали очки, коробка таблеток от давления, кружка с недопитым чаем и блокнот. Блокнот был открыт на странице, где аккуратным почерком было написано: «не говорить с Ракитиным», «не брать трубку», «не читать старое», «Паша ничего не должен знать». Последняя строка была подчёркнута дважды.

Павел стоял в дверях. После этой строки он замолчал так резко, что стало слышно, как на кухне капает кран.

Морозов уже снял общий план, стол, блокнот, кружку, таблетки. Рита приехать не успела, но её голос в голове у всех всё равно ругался: не трогать руками, не хватать, не нюхать, не делать вид, что домашняя комната перестала быть местом происшествия только потому, что там лежат очки.

Паша Лазарев нашёл телефонный зарядный провод, подключённый к пустой розетке, и рядом - бумажный конверт без надписи.

- Это было здесь? - спросил он у Грачёва.

Тот покачал головой.

- Не знаю.

Надя подошла ближе. Конверт лежал ровно, слишком ровно, на краю стола под блокнотом. Не спрятан. Прижат, чтобы не улетел. Для них. Суханов снял, Морозов зафиксировал, Паша открыл пинцетом. Внутри было два листа.

Первый - копия заявления Грачёвой об отзыве прежних сведений. С подписью. С датой. С формулировкой про профессиональное истощение.

Второй - текст. Не официальный. Не от Грачёвой.

«Климова Н. А. прибудет с группой после осмотра “Берегового”. В квартире специалиста Грачёвой основная точка реакции - сын. Прогноз: Климова использует профессиональную жестокость для ускорения контакта. Вероятная формула давления: сын не знает, чем мать подписывала чужие жизни. После применения - кратковременное осознание собственной управляемости. Эффект полезен. Объект должен увидеть, что его свобода тоже может быть написана заранее».

Надя прочитала один раз. Потом второй. Не потому, что не поняла. Потому что тело отказалось сразу принять точность.

Павел Грачёв тоже прочитал. Не всё, но достаточно. Он посмотрел на неё уже иначе: не как на человека, который пришёл обвинять его мать, а как на часть чужой конструкции, в которую попал и он.

- Вы это сказали, - произнёс он.

Надя молчала.

- Почти так, - сказал он.

- Да, - ответила она.

Суханов взял лист и выругался так тихо, что слово не долетело до протокола.

Паша смотрел на Надю. Не с укором. Было бы легче, если бы с укором. В его взгляде было то, что она сейчас меньше всего хотела видеть: понимание. Понимание делало грязь решения не меньше, а ближе.

- Это не значит, что вы не выбирали, - сказал он тихо.

- Значит, что выбору подстелили пол.

Морозов аккуратно положил лист в файл.

- Среда, - сказал он. - Они написали среду. И вот она.

Суханов уже звонил по больницам, моргам, отделам, операторам, по всем скучным каналам, которыми обычно ищут человека, когда ещё есть шанс не признать его исчезнувшим. Грачёва пока была не мертва, не найдена, не задержана и не пропала официально. Она была в самой опасной зоне: между выходом из дома и строкой в системе.

На кухне у Грачёвых зазвонил стационарный телефон.

Все услышали сразу. Старый аппарат, редкий теперь, с резким трескучим звуком. Павел дёрнулся, но Паша остановил его взглядом. Морозов поставил запись, Суханов кивнул. Павел подошёл и включил громкую связь.

- Да?

Сначала шум. Потом женский голос. Светлана Грачёва. Живая. Или очень хорошо записанная. Голос был ровный, слишком ровный, как у человека, который читает не текст, а спасательный круг, выданный теми же, кто столкнул его в воду.

- Паша, я в порядке. Не ищи меня. Я сама всё решила.

Павел закрыл глаза.

- Мама, где ты?

- Не ищи. Это важно. Я не хочу, чтобы ты отвечал за мои ошибки.

Надя шагнула ближе к телефону, но не сказала ничего. Голос продолжал:

- Там люди. Они будут говорить, что меня заставили. Не верь. Я устала. Я просто хочу выйти из этого.

Паша Лазарев тихо спросил у Морозова:

- Запись?

- Идёт.

Суханов сделал жест: тянуть. Павел Грачёв понял не сразу, потом зацепился за единственное, что у него было.

- Мам, скажи, где ты. Я приеду один. Без них. Просто скажи.

В трубке появилась пауза. Короткая. Слишком человеческая для синтетики, слишком точная для обычного разговора.

- Ты всегда приезжаешь поздно, - сказала Грачёва.

Павел побледнел.

- Что?

- Ничего. Прости. Я не то...

На фоне послышался приглушённый звук. Не голос. Скорее объявление, далеко, через помещение с эхом. Морозов поднял палец. Слушать.

Голос Грачёвой стал ниже:

- Они сказали, что правда - это то, что выдержит подпись. Я подписала.

- Кто они? - спросил Суханов резко.

Пауза.

- Я не должна с вами говорить.

- Светлана Игоревна, это Суханов. Вы сейчас в опасности. Где вы?

Она вдруг засмеялась. Не весело. Сломанно, коротко.

- В опасности я была, когда решила, что бумага может спасти ребёнка лучше, чем человек. Сейчас я просто в конце страницы.

Связь оборвалась.