Кира Резник – Читатель (страница 12)

Морозов уже работал. Не ругался, и это было плохим признаком. Стационарный номер, переадресация, подменный шлюз, обрывок фонового объявления, акустика, всё, что можно было выдрать из нескольких секунд. Суханов отдал команды. Паша держал Павла Грачёва за плечо, потому что тот вдруг начал оседать, как будто кости в нём разом стали чужими.

Надя стояла у стола Грачёвой и смотрела на второй лист.

«Объект должен увидеть, что его свобода тоже может быть написана заранее».

Вот оно. Не угроза. Не шантаж. Не доказательство всемогущества. Редакторский ход. Поставить её перед собственным поступком и сказать: видите, даже ваша жестокость была не совсем вашей. Даже грязь, которую вы выбрали как рабочий инструмент, уже ждала вас в тексте.

Ей хотелось смять лист. Это тоже было бы реакцией.

Ей хотелось выйти и догнать Грачёву быстрее всех. Это тоже было бы реакцией.

Ей хотелось сказать Паше, что он неправ, что выбор, под который подстелили пол, всё равно пачкает того, кто сделал шаг. Это тоже было бы реакцией, и, возможно, самой удобной.

Она не сделала ничего из этого. Просто взяла свой блокнот, открыла чистую страницу и записала время звонка. Потом ниже, коротко:

«Они пишут среду, не волю».

Паша подошёл через минуту. Павла Грачёва посадили на кухне, Суханов говорил с кем-то на лестнице, Морозов вытаскивал из записи фоновые шумы. В комнате Грачёвой стало тесно от людей, бумаг и молчания.

- Вы не виноваты в том, что они это предсказали, - сказал Паша.

Надя не подняла головы.

- Я виновата в том, что сказала.

- Да.

Она посмотрела на него. Вот за это, возможно, она и боялась его больше всего. Он не утешил. Не снял. Не сказал «это другое». Просто оставил вину на месте и тем самым не дал ей стать чужим инструментом целиком.

- Спасибо, - сказала она.

Он усмехнулся устало.

- Странное слово в комнате.

- Сегодня все слова странные.

С кухни донёсся голос Морозова:

- Есть фон. Похоже, вокзал или крупный пересадочный узел. Женский голос в объявлении: «платформа номер...» дальше каша. И ещё звук турникетов. Не железнодорожный вокзал, скорее метро с переходом. Локаций миллион, но есть одна радость.

- Какая? - спросил Суханов.

- В этом аду снова кто-то не выключил старый городской информатор. Я люблю людей за лень. Лень оставляет следы.

Через несколько минут он поднял голову.

- «Ленинский проспект». Почти уверен. Объявление старого выхода и фон подземного перехода. Если Грачёва звонила оттуда или запись шла там, она ещё в городе.

Суханов уже двигался к двери.

- Едем.

Павел Грачёв вскочил.

- Я с вами.

- Нет, - сказал Суханов.

- Это моя мать.

- Именно поэтому нет. Вы сейчас сделаете всё, что от вас ждут.

Надя услышала в этой фразе себя и утренний лист. «Паша не должен знать». «Сын не знает». «Использовать». Читательский текст строил не только её. Он строил всех, кто мог сорваться в правильную сторону.

Павел смотрел на Суханова с ненавистью, но остался. Паша Лазарев задержался на секунду, сказал ему тихо несколько слов, которых Надя не разобрала. Наверное, нормальные. Не обещающие. Не «мы найдём». Паша уже научился не давать живым людям тех слов, которые потом могут не выдержать ночь.

В подъезде пахло кошачьим кормом и сырой тряпкой. Лифт опять думал, ехать или нет, и они пошли пешком. На втором этаже Надя остановилась на секунду и посмотрела на окно между пролётами. Там, на подоконнике, лежал сложенный пополам лист. Белый. Слишком белый для подъезда.

Морозов тихо сказал:

- Ну конечно.

Суханов снял общий план. Паша зафиксировал положение. Надя не касалась. На видимой стороне листа было напечатано:

«Следующая сцена требует короткого пути».

Больше ничего.

Надя посмотрела на лестницу вниз, на мокрые следы у входа, на собственную руку, которая всё ещё держала блокнот, и поняла, что Корсакова уже начала писать не только чужие отказы.

Она начала писать маршрут.

Глава 7. Ленинский проспект

Лист с лестницы не стал указанием. Именно поэтому он был опасен. Хорошая подсказка требует благодарности, плохая - реакции, а эта была сделана так, чтобы превратить любую реакцию в часть маршрута. «Следующая сцена требует короткого пути». Чистая строка, ровный шрифт, белая бумага, подъездный подоконник, мокрый след на линолеуме внизу. Корсакова не кричала из темноты и не подсовывала им киношные загадки. Она оставляла редакторские пометки к чужой жизни.

Суханов посмотрел на лист, потом на Надю.

- Никуда одна не идёшь.

- Ты сейчас говоришь как человек, которого уже вписали в комментарий.

- Я сейчас говорю как человек, которому надо, чтобы ты дожила до протокола.

- Протоколу приятно.

Паша стоял на полпролёта ниже, между ними и выходом. Не закрывал Надю телом, не пытался встать красиво, не делал из себя щит. Просто занимал место, откуда было видно дверь, лестницу вниз и окно. За последние дни он научился не защищать её так, чтобы защита стала удобной мишенью. Это было умно. И всё равно почти не спасало.

Морозов сфотографировал лист и выругался тихо, без вдохновения.

- Я бы предложил его сжечь, но бумага, кажется, только этого и ждёт. Ей хочется финальной сцены с огнём.

- Упаковывай, - сказал Суханов.

- Спасибо, я сам бы не догадался, я же цифровик, при виде целлюлозы впадаю в религиозный ужас.

Надя уже смотрела вниз. Короткий путь из подъезда Грачёвой к машине действительно существовал: через двор, мимо контейнерной площадки, под аркой, где лампа над входом мигала так давно, что жильцы перестали замечать. Длинный шёл через парадный выход, вдоль дома, на открытую улицу, под камеры магазина и аптеки. Текст хотел короткого. Значит, короткий был не просто опасен. Он был ожидаем.

- Идём длинным, - сказала она.

Суханов усмехнулся носом.

- Потому что лист сказал коротким?

- Потому что меня бесит тон.

Рита, спускавшаяся следом с сумкой, которую она называла рабочей, хотя по виду она пережила несколько войн с анатомией и одну с прачечной, хмыкнула.

- Раздражение как метод выживания. Наконец-то медицина и следствие сошлись на понятном.

На улице дождь стал плотнее. Машины шли по проспекту серыми пятнами, в арках пахло мокрым бетоном, бензином и пакетом с гнилыми яблоками возле мусорки. Длинный путь занял на четыре минуты больше, и эти четыре минуты почему-то ощущались не победой, а мелкой кражей у текста. Надя не обольщалась. У текста было терпение. У людей - ноги, усталость и привычка срезать углы.

До Ленинского проспекта ехали двумя машинами. Суханов впереди с оперативником, Надя с Пашей и Морозовым во второй. Рита осталась у Грачёва и тела Ракитина: если вдруг Грачёву найдут живой, ей понадобится не романтическое спасение, а человек, который сумеет отличить паническую дрожь от медикаментозной каши. Надя сидела сзади, чтобы Паша не превращался в водителя её тревоги, и смотрела в окно на мокрые вывески, остановки, людей с пакетами, на город, который продолжал идти по своим делам, пока кто-то аккуратно писал поверх него чужие сцены.

- Они знали, что мы поедем, - сказал Паша.

- Конечно, - ответил Морозов. - Мы же уникальные, непредсказуемые и все поголовно действуем по первой рабочей версии, если она пахнет чужой кровью.