Кира Резник – Читатель (страница 14)

Суханов уже отдавал команды. Паша поднялся. Надя тоже.

Грачёва вдруг схватила её за рукав. Не сильно. С отчаянием, которое стыдится себя.

- Климова. Он мог получить бумагу. Они детям давали читать про себя. Он маленький был, когда это началось. Он верит написанному сильнее, чем людям.

Надя посмотрела на её руку. Потом на лицо.

- Тогда будем говорить не с бумагой.

За дверью помещения шумел переход, кто-то ругался из-за мокрых пакетов, турникеты щёлкали, город гнал людей через себя, как через огромный механизм без инструкции. В папке на полу лежала карточка мальчика, которому уже назначили роль.

На телефоне Морозова вспыхнуло сообщение от дежурного.

«В старом центре тревога. Разбито стекло. Подросток внутри».

Грачёва закрыла лицо руками.

- Началось, - сказала она.

Надя взяла карточку в отдельный пакет и впервые за день почувствовала не страх, а чистую, холодную злость.

- Нет, - сказала она. - Началось у них. Закончим мы.

Глава 8. Чужая роль

Старый центр сопровождения стоял между жилыми домами и полупустой парковкой так, будто его забыли снести вместе со всеми вывесками, где слова «помощь», «семья» и «адаптация» давно пожелтели, но всё ещё делали вид, что имеют отношение к живым людям. Двухэтажное здание с облупленной бежевой штукатуркой, железной лестницей сбоку и решётками на окнах было построено не для страха. Оно было построено для бюджетов, кабинетов, сменной обуви, детских рисунков в коридоре и папок на стеллажах. Поэтому теперь пугало сильнее. Зло, которое начиналось с доброй таблички, всегда пахло хуже подвала.

Окно на первом этаже было разбито изнутри или снаружи - сразу не сказать. Стекло лежало на мокром асфальте, мелкое, зелёно-серое, с прилипшими листьями. На двери мигала тревожная лампа, но звука почти не было: сирена устала или её заранее отключили. Возле входа стоял охранник, молодой, злой и напуганный, в форме частного предприятия. Он говорил всем подряд, что он только на дневной смене, помещение давно не используется, ключи у старшей, подростка он не видел, стекло уже было такое. Всё сразу. Чем больше человек говорил «я не при делах», тем яснее становилось, что он как минимум при двери.

- Где он? - спросил Суханов.

- В архивной комнате, - сказал охранник. - Закрылся. Я не заходил.

- Почему?

- У него нож.

Паша резко поднял глаза, но не двинулся. Надя увидела, как он остановил себя. Хорошо. Молодые следователи слишком часто путали скорость с пользой, а подростки с ножом не нуждались в чужом героизме. Они нуждались, чтобы взрослые хотя бы один раз не сделали то, что от них ждут.

- Кто с ним говорит? - спросила Надя.

- Никто. Он не отвечает. Только сказал, чтобы не входили, пока он не «подтвердит». Я думал, он обдолбанный.

- Все вы сначала думаете удобно, - сказала Рита, которая приехала следом и уже надевала перчатки. - Потом удивляетесь, что удобное в суде пахнет говном.

Суханов бросил на неё взгляд.

- Рита.

- Что? Я медицински нейтральна.

Надя подошла к двери. Не к архивной, ещё к общей, в коридор. Внутри пахло мокрой пылью, старым линолеумом, канцелярским клеем и чем-то сладковатым, детским, как дешёвый чай с ароматом малины, который когда-то разливали здесь по кружкам после занятий. На стене ещё висели выцветшие плакаты: «Я умею говорить о чувствах», «Моя семья - моя опора», «Безопасность начинается с доверия». Надя остановилась перед последним и почти услышала, как Морозов за спиной набирает воздух для комментария.

- Молчи, - сказала она.

- Я ещё не начал.

- Поэтому и молчи.

Архивная комната была в конце коридора. Дверь старая, деревянная, с облупленной краской, поверх неё новый электронный замок, нелепый, как умный ошейник на мёртвой собаке. Замок был сломан. Не взломан аккуратно, а выбит ударом. На полу валялся огнетушитель. Им, скорее всего, и били. За дверью было тихо.

- Макар, - сказал Суханов. Голос у него изменился. Стал ниже, проще, без начальственного металла. - Меня зовут Суханов. Я не захожу. Мне нужно понять, жив ли кто внутри.

Тишина.

Потом голос. Молодой, сорванный, злой.

- Жив.

- Один?

- Пока.

Паша чуть сжал челюсть. Надя видела: слово «пока» ударило в него так же, как в неё. Такие слова в руках испуганного подростка обычно не рождались сами. Их кладут заранее.

- Что значит «пока»? - спросил Суханов.

- Значит, как написано.

Надя подошла ближе, но не к самой двери. Оставила между собой и комнатой пару метров. Пространство иногда работало лучше доверительных интонаций.

- Макар, это Климова.

С той стороны что-то резко упало. Папка, коробка или стул. Мальчишка дышал тяжело.

- Не врите.

- Не вру.

- Вы не должны были приехать.

- Уже приехала. Текст опять ошибся.

Пауза. В ней было больше жизни, чем в его прежних словах.

- Он не ошибается.

- Кто он?

- Текст.

Морозов за спиной тихо, почти беззвучно выругался. Надя не обернулась.

- Текст не умеет ошибаться или ты не имеешь права видеть ошибку?

- Я не дурак.

- Я и не говорила.

- Все говорят.

Внутри снова что-то зашуршало. Надя представила комнату: стеллажи, старые коробки, папки, пыль, подросток с ножом, возможно, порезанная ладонь, бумага перед ним, где его уже назвали исполнителем, нарушителем, ролью. Он мог держать нож не для нападения. Для подтверждения. Для того, чтобы его наконец увидели ровно таким, каким описали.

- Что ты должен подтвердить? - спросила она.

- Что я такой.

- Какой?

- Не надо. Вы знаете.

- Я знаю только, что в чужой карточке тебя назвали пригодным. Это про них, не про тебя.

Он засмеялся коротко, тонко.

- Удобно. Когда вам надо, бумага врет. Когда надо меня закрыть, бумага скажет правду.

Суханов посмотрел на Надю. В этом взгляде было предупреждение: не дави. Она и не собиралась. Давление уже было внутри комнаты. Их задача была не добавить вес.