Кира Резник – Читатель (страница 4)

- У всех уже фамилии в их профиле.

- У него хуже. Он остаточная привязка.

Суханов резко повернул голову.

- Хватит.

Слово ударило по кухне сухо. Морозов даже перестал укладывать пакет.

- Я знаю, что он не держатель, - сказал Суханов тише, но тяжелее. - Он сам это сказал. Ты сказала. Все сказали. Но если ты будешь каждый раз использовать старую формулу, чтобы оттолкнуть живого человека, система сэкономит силы. Ты сделаешь половину работы за неё.

Надя хотела ответить. Резко. Грязно. Так, чтобы он замолчал. Сказать про конвойного, про его старую доставку, про то, что он тоже не имеет права читать ей мораль из роли, которую сам еле вырвал из себя с мясом. И именно потому, что слова пришли так легко, она их не сказала.

Суханов это увидел.

- Вот, - сказал он. - Начинаешь понимать, какая пакость - быть прочитанным.

- Не льсти себе. Ты просто старый и предсказуемый.

- Зато живой.

Морозов тихо кашлянул.

- Я рад, что семейная терапия с элементами служебного самоуничтожения идёт успешно, но у нас покойник на лестнице и чайная бирка в пакете. Может, поедем радовать Риту?

Они вышли из квартиры через пять минут. Надя заперла оба замка, проверила дверь, потом поймала себя на том, что проверила её ровно два раза. Текст мог знать и это. Тогда пусть знает. Не все знания полезны, если человек начинает делать их не из страха, а назло.

Во дворе было мокро. Машина Суханова стояла у подъезда, дворники лениво двигались по стеклу. Надя села на заднее сиденье, Морозов рядом, Суханов за руль. Раньше он не любил сам вести, когда дело было горячим: надо было звонить, ругаться, слушать, принимать решения. Теперь, видимо, ему хотелось хотя бы за руль держаться самому. Тоже реакция. Тоже профиль.

На Черняховского ехали молча. Город был дневной, но недобрый: грузовики у Лиговского, мокрые фасады, люди под капюшонами, реклама быстрых займов, аптека с ярким зелёным крестом, у которой курил мужчина в медицинской маске. Всё выглядело не как фон, а как набор возможных условий. Сломанный вход. Лестница. Камера. Соседка. Привычка человека пить. Чужой текст не обязательно толкал рукой. Иногда он просто расставлял предметы так, чтобы человек сам сделал шаг.

У дома Ракитина уже стояли две машины, скорая без мигалок, участковый в мокрой форме и Паша. Он стоял не у подъезда, а чуть в стороне, рядом с женщиной лет тридцати пяти в чёрном пальто и вязаной шапке. Женщина курила так, будто сигарета была не вредной привычкой, а временной заменой крика. Паша увидел Надю, не двинулся к ней сразу. Только кивнул.

Правильно. Неправильно. Живо.

Надя вышла из машины.

- Это Анна Седова, - сказал Паша, когда они подошли. - Работала с Ракитиным. Она получила от него письмо ночью.

Седова бросила сигарету в лужу, не затушив, и посмотрела на Надю.

- Вы Климова?

- Да.

- Он говорил, если с ним что-то случится, искать вас. Я сказала, что звучит пафосно и плохо для материала. Он сказал, что материал уже плохой, зато люди настоящие.

- Что в письме?

Седова достала телефон, но не протянула. Умная. Или напуганная правильно.

- Там не письмо. Фото. Страница. Он написал: «Аня, если утром буду выглядеть как пьяная лестница, покажи это Климовой». Я не поняла. Потом он не ответил. Потом Паша...

Она споткнулась на имени, как человек, который не знает, имеет ли право на фамильярность в чужой беде.

- Покажите экран, не пересылайте, - сказала Надя.

На фотографии был лист бумаги, снятый на столе. Текст похожий по верстке, но не тот. Вверху: «Ракитин Л. С. Читательская пометка». Ниже блоки.

«Алкогольный фон: использовать как шум.

Профессиональная обида: активна.

Реакция на отказ публикации: повторный вход в источник.

Вероятность возвращения за папкой после полуночи: высокая.

Страх: низкий.

Вина перед “невывезенными детьми”: высокая.

Спусковая фраза: “ты всё равно опять не доведёшь”».

Надя дочитала до конца и почувствовала, как холод входит уже не под кожу, а в работу. Текст не предсказал падение. Текст описал способ заставить человека прийти туда, где лестница, темнота, алкоголь в крови и камера не работает. Способ сделать его смерть объяснимой раньше, чем она случится.

Внизу страницы стояла маленькая пометка: «Ред. В. К.»

Седова смотрела на неё жадно, с надеждой человека, который ещё не знает, что надежда тоже может быть материалом.

- Это кто?

Надя не ответила. Паша смотрел на пометку, Морозов уже фотографировал экран, Суханов звонил Рите и говорил: «Мы вошли», хотя они ещё стояли на улице.

Из подъезда донёсся голос Риты:

- Климова! Если ты там решила читать литературу, тащи свою задницу сюда. У меня тут покойник с очень удобной лестницей.

Надя подняла глаза на тёмный проём подъезда. Ступени внутри были старые, каменные, с выбитыми краями. По ним Ракитин шёл, возможно, сам. Сам повернул ключ. Сам вернулся за папкой. Сам споткнулся. Сам ударился.

Чужой текст любил слово «сам» почти так же, как система любила слово «добровольно».

Глава 3. Лестница

Лестница в доме Ракитина была из тех, на которых человек может умереть без помощи большой преступной фантазии. Каменные ступени, стёртые по центру, деревянные перила, давно покрытые тёмным лаком и чужим жиром, тусклая лампа между вторым и третьим этажом, провода в пластиковом коробе, один участок которого отошёл от стены. Пахло кошками, сырой штукатуркой, старым табаком и сладковатой жидкостью для мытья подъездов, которой дворники пытались победить не грязь, а ответственность за неё.

Ракитин лежал уже не на ступенях. Тело перенесли на площадку, оставив контур, следы, пронумерованные метки и две тёмные полосы крови у края третьей ступени сверху. Рита стояла над ним в перчатках и с таким лицом, будто лестница лично подала ей плохое объяснение. Участковый держался у стены, рядом с ним мялся мужчина из управляющей компании, маленький, нервный, в куртке с логотипом, который всё время хотел сказать, что дом старый, лампы меняют, жильцы жалуются редко, а вообще он сегодня не дежурный. Суханов одним взглядом объяснил ему, что лучше молчать, пока можно.

- Ну что, литераторы, - сказала Рита, не поднимая головы. - Первый слой: мужик выпил, спустился, навернулся, ударился затылком и шеей, умер красиво для статистики и мерзко для меня. Второй слой: у мужика есть ушибы, которые для лестницы слишком разговорчивые. Третий слой я ещё не смотрела, потому что вы топчетесь у меня в подъезде как комиссия по ремонту совести.

- Давность? - спросил Суханов.

- Ночь. Точнее после осмотра. Температура в подъезде гуляет, дверь на улицу не закрывается, тело успело остыть не по учебнику, а как всегда в реальности, где учебник вежливо пошёл на хер.

Паша стоял на полступени ниже Нади и держал папку Седовой в прозрачном пакете. Он не касался Нади, не загораживал её, не становился рядом слишком явно. После книги с якорями даже расстояние между людьми стало формой речи, и он, похоже, это понял. Плохо было то, что Надя тоже поняла.

- Что не так с ушибами? - спросила она.

Рита показала на левую руку Ракитина.

- Вот это. Плечо и предплечье. Похоже на хват или удар о перила до падения, но направление не дружит с версией «сам летел мордой вниз». На запястье свежая ссадина, как от края бумаги или папки, которую вырывали. Под ногтями не только подъездная грязь, есть волокна картона. И ещё запах.

- Алкоголь?

- Алкоголь есть. Не изо рта, а из легенды. Пил, да. Сколько - кровь скажет. Но он не был настолько в говно, чтобы лестница сама получила орден за убийство. И на затылке у него удар основной, но перед этим есть короткая травма сбоку. Человек мог потерять равновесие после толчка, удара или попытки удержать папку. Удобная случайность обычно любит подготовку.

Морозов присел возле стены, где пластиковый короб отходил от штукатурки.

- Камера у двери была?

Участковый ответил слишком быстро:

- Не работала.

- Я не с вами разговаривал. С камерой.

Он снял крышку короба и замолчал. Это у Морозова было хуже мата.

- Что? - спросил Суханов.