Кира Резник – Черновик (страница 7)

Надя осталась под дождём с чужим кодом и ощущением, что её снова подвели к выбору, который уже внесли в таблицу.

Телефон у Паши мигнул ещё раз.

Он не стал читать молча.

- «Ожидается самостоятельный выезд Климовой Н. А. к месту хранения». Вероятность 89%.

Надя протянула руку.

Паша напрягся, но отдал телефон.

Она посмотрела на строку, потом на Пашу, Суханова, Риту и Морозова.

- Едем все.

Морозов вздохнул.

- А я уже начал надеяться, что мы сделаем что-нибудь тупое и непредсказуемое.

- Сделаем, - сказала Надя. - Оформим.

Суханов усмехнулся коротко, почти незаметно.

- Вот это действительно против природы.

Надя набрала номер дежурного следователя, которого терпеть не могла, и сухо продиктовала основания. Без просьб, без объяснений, без лишней боли. Пока она говорила, дождь стекал по экрану, Паша смотрел на дорогу, Рита курила не зажигая, а Морозов матерился себе под нос, потому что карта продолжала пульсировать.

На третьей точке возле Лиговского появилась новая подпись.

Черновик 1.8.

Глава 3. До события

Камеры хранения на Московском вокзале пахли металлом, мокрыми куртками, пластиком чемоданов и дешёвыми булками, которые кто-то ел слишком близко к автоматам. Поток людей здесь не прекращался даже поздно вечером. Люди приезжали, уезжали, теряли билеты, ругались по телефону, держали детей за капюшоны, спали на сумках, покупали воду по цене маленькой услуги и не знали, что рядом с ними чужая жизнь может лежать в ячейке под четырёхзначным кодом.

Надя не любила вокзалы. Не из-за романтики отъезда, которой у неё никогда не было, а из-за того, что здесь человек быстро становился функцией: пассажир, ожидающий, опоздавший, встречающий, забывший. Вокзал умел стирать лица не хуже архива. Только архив делал это медленно, пылью и сроками хранения, а вокзал - шумом.

Суханов всё-таки оформил выемку как положено, настолько быстро и грубо, что дежурный по вокзалу сначала попытался возмутиться, потом посмотрел на его лицо и выбрал долголетие. Паша стоял чуть в стороне, контролируя проход. Рита с Морозовым спорили у колонны: Рита требовала, чтобы он перестал смотреть на камеры как на живых врагов, Морозов отвечал, что камеры, в отличие от многих людей, хотя бы честно висят.

- Ячейка сорок девять, - сказал Суханов.

- Код у Паши, - ответила Надя.

Это было намеренно. Она могла запомнить код с первого раза. Паша это знал. Суханов тоже. Морозов точно знал, потому что успел бы прочитать его по движению глаз, если бы очень захотел и совсем потерял человеческий вид. Но код записал Паша, и Надя не попросила повторить.

Они ломали не сценарий целиком. Пока только маленькие привычки. В таких мелочах чужой автор чаще всего и прятался.

Паша подошёл к автоматическому блоку, ввёл номер ячейки, потом код. Экран попросил подтверждение. Он нажал. Замок щёлкнул слишком громко.

Внутри лежал плоский коричневый пакет, перевязанный чёрной резинкой. Никаких зловещих символов, красных меток и театра. Обычный пакет для документов, купленный в канцелярском отделе. На лицевой стороне синей ручкой было написано:

М. К.

Речь.

Не первый фрагмент.

Надя не взяла его сразу.

- Паша, - сказала она.

Он понял. Достал пакет сам, положил на заранее раскрытую папку Суханова. Рита присвистнула.

- Боже, какие мы процессуальные. Я аж вспотела в душе.

- У тебя она есть? - спросил Морозов.

- У меня, мальчик, есть всё, что нужно для счастья. Сомнения, перчатки и доступ к трупам.

- Мечта.

Они отошли в маленькое служебное помещение, где обычно оформляли забытые вещи и ругались с людьми, потерявшими зарядки, шарфы и чувство реальности. На стене висел календарь с видами Петербурга, совершенно издевательский: летний Исаакий, голубое небо, туристы. Под календарём стоял стол с царапинами, чайником, двумя стульями и запахом старой бумаги.

Суханов закрыл дверь.

- Открываем при всех.

Рита достала перчатки, раздала. Морозов поставил телефон на запись, но Суханов посмотрел так, что он поморщился.

- Ладно. Служебный регистратор. Я понял. Нельзя просто жить, надо страдать по форме.

- По форме иногда выживают, - сказал Паша.

Надя посмотрела на него. Фраза была не красивой, а нужной. И поэтому больнее.

Пакет открыл Суханов. Внутри лежали шесть листов ксерокопии, пожелтевших не по-настоящему, а от плохого хранения, две полоски факсовой бумаги, на которой текст почти выцвел, и маленький диктофон старой модели. Не флешка. Не современный носитель. Серый прямоугольник с царапиной у кнопки воспроизведения.

Морозов увидел диктофон и замер.

- О, древняя погань.

- Можешь снять звук безопасно? - спросила Надя.

- Безопасно - нет. Аккуратно - да. Но я бы сначала смотрел бумагу. Громова сказала про поля.

Суханов разложил листы.

Надя узнала имя матери не по тексту, а по тому, как тело отказалось делать следующий вдох.

Климова Мария Сергеевна.

Речевая проба.

Материал 3.

Состояние после медикаментозной коррекции.

Оценка: фрагментарная связность сохранена.

Дальше шла расшифровка. Слова были оборваны, местами заменены скобками, местами помечены как «неразборчиво». Но полей было больше, чем текста. Разные почерки, разные ручки, разные годы. Кто-то отмечал дыхательные паузы. Кто-то - эмоциональную реакцию на имя «Надя». Кто-то обводил повторяющиеся фразы. А один почерк, резкий, уверенный, не медицинский, сделал запись сбоку:

Дочь реагирует на ложь через телесное напряжение. Перспективно.

Рита медленно опустилась на стул.

- Я бы сейчас сказала что-нибудь матерное, но у меня запас слов временно сдох.

Надя смотрела на строку. Дочь. Не девочка. Не родственник. Не несовершеннолетняя. Дочь как функция реакции. Маленький механизм рядом с большим материалом.

- Сколько мне было? - спросила она.

Никто не ответил сразу.

Паша взял второй лист, посмотрел дату.

- Двенадцать.

Комната стала меньше.