Кира Резник – Черновик (страница 5)
- Что именно? - спросила Надя.
- Сохранять копию.
Морозов медленно поднял голову.
- Какую копию?
Громова молчала.
Суханов завершил звонок и подошёл ближе.
- Сейчас сюда едут наши. Скорая тоже. У вас есть минуты две сказать это людям, которые уже понимают, насколько всё плохо. Потом начнутся протоколы, и вы будете говорить то же самое, только дольше, хуже и с адвокатами.
- Мне нельзя, - сказала она.
- Вам уже нельзя не говорить, - ответил Суханов.
Громова посмотрела на Нади. Теперь открыто.
- Я слышала вашу мать.
Надя не почувствовала удара. Тело иногда умело беречь себя и не отдавало боль сразу. Сначала пришла пустая техническая мысль: вот связка. Потом другая: она жива, значит может сказать. Потом третья, совсем сухая: сейчас меня будут писать.
- Где? - спросила она.
Громова сглотнула.
- Не здесь. Тогда ещё не здесь. Это был экспертный контур при закрытом центре, я была младшим специалистом по речевым нарушениям. Нас привлекали для расшифровки и оценки сохранности речи после... после состояний.
- После каких состояний? - спросила Рита.
Громова посмотрела на неё и поняла, что врать врачу будет хуже.
- После фармакологического воздействия. После длительной изоляции. После попыток суицида. После того, как человек говорит, но речь уже не принадлежит обычному режиму.
Рита медленно выпрямилась.
- Как же вы аккуратно произносите мерзость.
- Я была младшим специалистом.
- Это не диагноз, - сказала Рита.
Надя слышала их как через воду. Мария говорила. Мария была не только в памяти, не только в старых справках, не только в Сухановской вине и не только в чужих предупреждениях. Её голос держали, слушали, расшифровывали, оценивали на сохранность. Как материал. Как образец. Как вещь, которую можно положить в папку, вернуть, синхронизировать.
- Копия где? - спросил Морозов.
- Не цифровая, - сказала Громова.
Он моргнул.
- Что значит «не цифровая»?
- Бумага. Расшифровки. Фрагменты. Ручные пометки. Тогда часть записей уже нельзя было нормально открыть, звук рассыпался, а бумага осталась. Я забрала несколько листов, когда центр закрывали.
- Почему? - спросил Паша.
Громова усмехнулась, и усмешка получилась кривой из-за рассечённой щеки.
- Потому что там была женщина, которую никто не собирался выпускать живой из текста. Я тогда ещё думала, что если оставить бумагу, она останется человеком.
Надя подошла ближе.
- Что она говорила?
Громова посмотрела на неё с таким страхом, будто Надя спросила не о словах, а о способе вскрытия.
- Не здесь.
- Елена Сергеевна.
- Не здесь, - повторила Громова. - И не вам одной.
Рита тихо сказала:
- Умная женщина.
Сирена скорой появилась где-то далеко, ещё не видимая, но уже вписанная в мокрый шум Обводного. Суханов повернулся к Паше.
- Забираем её официально.
- Как потерпевшую? - спросил Паша.
- Как свидетеля по угрозе жизни и возможному нападению. Потерпевшая потом. Надя, ты с ней не остаёшься одна.
- Я услышала.
- Я не для галочки сказал.
- Я услышала.
Морозов подошёл к чёрному ходу и присел возле домофонной коробки. Снял на телефон пломбу, провод, крепление, потом камеру.
- А вот это интересно.
- Что? - спросил Паша.
- Камера не местная. То есть висит местная, корпус местный, пыль местная, тоска местная. А питание через дополнительный блок. И сеть не их.
- Чья?
- Сейчас бы мне кто-нибудь дал табличку «злодей, третий этаж». Но нет. Прокинуто через соседний офис. Видеопоток уходит не в регистратор центра. Он уходит куда-то ещё.
- Резервное зеркало? - спросила Надя.
Морозов кивнул не сразу.
- Может быть. А может, обычный левый просмотр. Но если это зеркало, то оно не хранит файл. Оно хранит поведение. Кто вошёл, кто вышел, когда испугался, кто первым побежал. Очень современная дрянь: ты думаешь, что снимают место, а снимают реакцию.
Громова вдруг сказала:
- Они писали не её.
Все повернулись к ней.
- Что? - спросила Надя.
- Ваша мать. Они думали, что пишут её. Проверяли речь, устойчивость, провалы, реакцию на имена. Но потом... потом кто-то написал на полях: «Материал перспективен через дочь». Я запомнила, потому что это было невозможно забыть.
Надя не шевельнулась.
Паша сделал шаг ближе, но остановился. Правильно остановился.
- Дословно? - спросил Суханов.
Громова кивнула.
- Почерк был не врача. И не эксперта. Человек, который привык не лечить и не исследовать, а назначать смысл.