Кира Резник – Черновик (страница 35)
Надя слышала собственный пульс. Он был слишком громкий для архивной комнаты.
- Дата? - спросила она.
Галина Петровна ткнула пальцем в журнал.
Та самая дата.
Через одиннадцать дней после официальной смерти Марии.
- Вы хотите сказать, что моя мать была здесь живой после смерти?
Галина Петровна заплакала. Слёзы потекли сразу, тихо, старчески, без всхлипов.
- Я не знаю, кто это была. Я правда не знаю. Мне сказали - материал. Не пациент. Не родственник. Не дело. Материал. Я тогда была молодая, у меня ребёнок маленький, муж пил. Я ничего не спрашивала.
Рита сказала очень ровно:
- Так обычно и живёт страна. Муж пил, ребёнок маленький, поэтому мёртвые ходят подписывать согласия.
Суханов не сказал ей замолчать.
Надя взяла третий лист.
Пальцы не дрожали. Она почти хотела, чтобы дрожали. Но нет. Тело выбрало старую рабочую подлость: держи, читай, потом умрёшь.
Третий лист был коротким.
"Статус Климовой М. С. в медицинском контуре: временно активен. Основание: перенос даты закрытия записи до завершения речевой процедуры".
- Перенос даты закрытия, - сказал Паша.
- Не смерти, - сказала Надя. - Записи.
- Для системы это могло быть одно и то же, - сказал Морозов.
- Для системы много что могло быть одним и тем же, - сказала Рита. - Человек, голос, подпись, труп, мать. Удобная хуйня эта ваша система.
Суханов подошёл к окну, хотя окна в архивной комнате не было. Он просто подошёл к стене и остановился перед стеллажом.
- Я видел закрытое дело, - сказал он.
Никто не перебил.
- Мне показали бумагу. Смерть подтверждена. Мария Климова не транспортируется. Дальше работа с ребёнком. Я был молодой дурак, но не настолько, чтобы не понимать запах. Запаха тела не было. Не было морга. Не было простыни. Была бумага.
- Ты думал, что тело уже вывезли, - сказала Надя.
- Я думал, что мне не дали туда, куда уже не пустят.
- А куда тебя пустили?
Он повернулся.
- К тебе.
Она кивнула. Вот теперь старый осколок встал на место. Не весь. Только край. Суханов был не первым конвойным Марии. Он был первым человеком, которого поставили перед ребёнком после того, как взрослые уже сделали своё. Его вина была настоящей. Но начало было глубже.
Паша перевернул последний лист.
На нём была отметка о маршруте.
"Передача носителя: корпус Р-3. Резервное зеркало. Север-3".
- Корпус Р-3, - сказала Нина.
Все посмотрели на неё.
Она стояла в дверях архивной комнаты. Бледная, почти серая, но стояла.
- Я знаю, где это.
- Тогда говорите, - сказал Суханов.
- Это не действующий корпус. Официально. Там был старый речевой блок. Потом его закрыли, часть оборудования вывезли, часть оставили. В новых документах он проходит как склад нейропсихологических материалов.
- Адрес.
Нина назвала.
Надя узнала район. Кондратьевский. Старые корпуса, промзона, переулок, где ночью даже фонари светили так, будто им не хотелось.
Морозов в наушнике тихо сказал:
- Проверяю. Есть кадастровая запись. Собственник через три прокладки. Последнее обслуживание сети - восемь месяцев назад. Для заброшенного склада слишком бодро.
Галина Петровна вдруг схватила Надю за рукав.
Паша напрягся.
Надя не дёрнулась.
- Не ходите туда одна, - сказала Галина Петровна.
- Я уже слышала сегодня эту мысль.
- Нет. Не поэтому. Там не просто записи. Там делают так, чтобы человек услышал именно то, что ему нельзя слышать.
Рита медленно убрала её руку с рукава Нади.
- Спасибо, бабушка-архив. Очень успокаивает.
Галина Петровна посмотрела на Надю.
- Ваша мать, если это была она... она сказала одну фразу. Я её запомнила, потому что потом думала о ней много лет.
Надя ждала.
- Она сказала: "Не отдавайте ей мой голос целиком. Она решит, что это я".
В архивной комнате стало слышно, как в коридоре гудит старый холодильник для пробирок. Тупой, бытовой звук. Прекрасный звук для места, где только что открыли одиннадцать дней между смертью и голосом.
Надя закрыла папку.
- Едем в Р-3.
Паша выключил запись на телефоне.
Суханов взял оригиналы под опись.
Рита посмотрела на Нину.
- А вы, автор маленькой строки, поедете с нами и будете показывать, где у вас там кладбище голоса.
Нина кивнула.
Надя вышла из архива первой. В коридоре свет мигнул, но не погас.
На этот раз город просто смотрел.