Кира Резник – Черновик (страница 12)

На карте Петербурга красная точка телефона Нади двигалась к Лиговскому. Вторая, маленькая серая, оставалась в комнате на вокзале. Морозов усмехнулся.

- Модель начала нервничать.

- Видишь?

- Она прислала запрос на уточнение состояния объекта. Очень вежливо. Прям хочется ответить: объект занят, перезвоните после человеческого достоинства.

Надя взяла второй лист.

Внизу, под расплывшейся ксерокопией, была строка, которую раньше они не заметили. Почерк тонкий, женский, неровный.

Если дочь услышит это первой, всё потеряно.

Надя остановилась.

Морозов тоже перестал дышать над планшетом.

- Это Мария? - спросил он.

- Не знаю.

Она не стала касаться строки пальцем. Бумага была сухая, старая, с серым краем. Но у Нади было ощущение, что если провести по ней рукой, на коже останется не пыль, а чья-то попытка докричаться.

Планшет Морозова резко завибрировал.

- Лиговский, - сказал он.

Он вывел изображение с камеры на большой экран старого компьютера, стоявшего в комнате. Картинка была зернистой, чуть запаздывала. Дождь, переход, поток машин, люди под капюшонами, рекламный щит с улыбающейся женщиной, которой кто-то обещал «правильную речь за десять занятий».

В кадре стояла Нина Завьялова. Светлая куртка. Телефон в руках. Пластырь на шее.

Слева в кадр вошли Паша и Рита. Рита двигалась так, будто собиралась не спасать человека, а отнимать его у вскрытия. Паша шёл чуть сбоку, не закрывая её, но держа линию к проезжей части. Суханова в кадре не было. Потом появился и он, из-под козырька остановки, тяжёлый, мокрый, с лицом человека, который уже решил, что сегодня правила будут страдать.

Нина увидела их не сразу. Сначала её телефон вспыхнул. Она прочитала что-то на экране и побледнела так резко, что это было видно даже через плохую камеру.

- Что ей пришло? - спросила Надя.

Морозов уже пытался залезть в сигнал.

- Не вижу. Но судя по лицу - не скидка на шаверму.

Нина подняла голову. Посмотрела прямо туда, где должен был быть переход. Потом шагнула назад.

Паша ускорился.

Нина развернулась и побежала.

Не к дому. Не к людному входу. К узкому проезду между зданием «Контура-М» и магазином связи, где свет был слабее, а камера - хуже.

- Дура, - сказала Надя.

- Не дура, - ответил Морозов. - Её гонят.

На экране из проезда вышел мужчина в тёмной куртке курьера. На спине - логотип доставки, слишком новый, слишком чистый. В руке термопакет. Он не бежал. Просто встал так, чтобы Нина увидела его и свернула ещё правее.

Рита тоже увидела.

Даже без звука было понятно, как она выругалась.

Она рванула наперерез.

Паша пошёл за мужчиной. Не кинулся, не сорвался. Быстро, но ровно. Суханов перекрыл выход к проезжей части.

Нина оказалась между ними, как слово между двумя редакторами.

Мужчина с термопакетом поднял руку, будто хотел показать, что у него ничего нет. Потом бросил пакет в сторону Нины.

Рита ударила его плечом раньше, чем пакет коснулся земли.

Картинка дёрнулась, потому что кто-то из прохожих встал между камерой и проездом. Несколько секунд были только зонты, спины, мокрый свет, нелепая суета обычного города. Потом изображение снова открылось.

Мужчина лежал у бордюра лицом вниз, Паша держал ему руку, Суханов говорил в телефон, а Рита стояла перед Ниной и что-то орала ей прямо в лицо.

Нина плакала.

Надя смотрела на экран и ничего не чувствовала. Чувства придут позже, если им дадут место. Сейчас была только линия: жива, задержан, пакет, телефон, пластырь, формулировка.

Планшет Морозова снова пискнул.

Черновик 1.8.

Отклонение: групповое.

Статус события: не завершено.

Резервная формулировка: активирована.

- Какая резервная? - спросила Надя.

Морозов не ответил. Он смотрел на другой экран.

Камера над проездом показала, как Нина вдруг перестала плакать и посмотрела мимо Риты. На её лице было не облегчение. Узнавание.

Она сказала что-то. Рита обернулась к Паше. Паша поднял глаза к камере, будто знал, что Надя смотрит.

Морозов увеличил звук с микрофона. Сквозь шум машин и дождя прорезался женский голос, сорванный, высокий.

- Я не жертва. Слышите? Я не жертва.

Рита ответила резко, почти вплотную:

- Да мне плевать, кем ты себя считаешь. Сейчас ты живая, и это уже конфликт интересов.

Нина мотнула головой.

- Вы не понимаете. Я писала.

Паша замер.

Надя почувствовала, как в комнате вокзала снова стало пусто.

Нина Завьялова сказала громче, уже не Рите, а всем сразу, камере, дождю, городу, невидимой Наде, которая не приехала по сценарию:

- Я писала вашу строку про Лазарева.

Морозов медленно снял очки.

- Ну вот, - сказал он. - Автор найден. Маленький, мокрый, с пластырем на шее.

На экране Нина закрыла лицо руками.

Телефон Нади, лежавший в Пашином кармане где-то на Лиговском, должен был сейчас светиться чужой радостью. Но на столе в комнате вокзала лежал другой предмет - старый диктофон. И рядом с ним лист с тонкой женской строкой на полях:

Если дочь услышит это первой, всё потеряно.

Надя впервые за вечер отвела глаза от камеры.

- Морозов, - сказала она. - Готовь защищённый контур.