Кира Резник – Черновик (страница 11)

- Рита, что за пластырь?

- Не скажу по фотографии точно. Похоже на след после пункции или маленького вмешательства. Щитовидка, лимфоузел, мягкие ткани - вариантов хватает. Но формулировка уже под это подогнана. Удобная. Бытовая. Скучная. «После процедуры стало плохо». И никто не ищет того, кто сделал плохо удобным.

- То есть ей могут ничего не делать сейчас? - спросил Суханов.

- Могут просто дождаться. Могут подтолкнуть. Могут вызвать «своих». Могут дать таблетку, от которой потом всё спишется на осложнение. Могут вообще не трогать, если процедура уже сделана так, чтобы тело само стало алиби. Я не знаю. И это меня бесит сильнее всего.

- Время? - спросила Надя.

Морозов посмотрел на экран.

- Двадцать девять минут до их «оформления», если верить гадалке с ведомственным уклоном.

- Мы едем.

- Мы не едем так, как они ждут, - сказал Паша.

Надя повернулась к нему. На секунду между ними встало всё, что они только что узнали: его роль, Пашин мёртвый контур, «Лазарев П. И.» как функция, которую можно дернуть вместо человека. Он не отводил глаз. Не просил доверять. Не защищался. Просто стоял рядом и говорил то, что должен был сказать следователь, а не близкий человек.

- Говори, - сказала она.

- Они ждут, что ты сорвёшься к Лиговскому. После Громовой это логично. После письма Рите - ещё логичнее. Значит, ты туда не едешь первой.

Рита подняла руку.

- А кто едет? Я? Прекрасно. Я давно мечтала, чтобы мне прислали тело заранее, а потом предложили самой его забрать.

- Ты знаешь формулировку, - сказал Паша. - Ты увидишь, если они начнут подгонять человека под неё.

- Я и без тебя знаю, что я полезная женщина.

- Суханов оформит проверку угрозы и даст тебе основание. Я пойду с тобой. Морозов отсюда держит камеры и почту. Надя остаётся с материалами Марии и Ниной Завьяловой, если мы её достанем.

- Ты уже достал? - спросила Рита.

- Нет. Но если она редактор, она может быть не жертвой.

Надя уловила это раньше, чем мысль стала фразой.

- Она может быть автором.

Слово легло на стол тяжело. Даже вокзал за стеной будто на секунду стал тише.

Суханов посмотрел на Пашу. Потом на Надю.

- Значит так. Лазарев и Корнеева - к Лиговскому. Я с вами. Климова не остаётся одна. Морозов с ней и с бумагами. Дежурного я уже поднял, но объяснять им про «авторский доступ» не буду. Скажу проще: угроза жизни, возможное давление на свидетеля, медицинский риск. Этого хватит на первые полчаса.

- На вторые? - спросил Морозов.

- На вторые будем врать увереннее.

Рита сунула телефон в карман.

- Надя, если мы привезём тебе живого редактора, ты её сразу не убивай. Я хочу сначала спросить, как правильно оформить её совесть.

- Живой привезите, - сказала Надя.

Паша уже шёл к двери. У порога остановился, обернулся.

- Телефон оставь мне.

Надя посмотрела на свой аппарат на столе. Внутри что-то привычно напряглось, как мышца, которую давно били по одному месту.

- Зачем?

- Пусть думают, что ты едешь.

Морозов поднял голову.

- О, вот теперь мне нравится. Наконец-то кто-то предложил стать ложью добровольно.

- Ты сможешь показать движение?

- Если Паша увезёт телефон, а я оставлю часть активности здесь через резервную сессию, у них начнёт двоиться объект. Для живого наблюдателя это подозрительно. Для модели - праздник эпилептика.

- Делай, - сказала Надя.

Паша взял её телефон. На этот раз она отдала без паузы. Не потому что стало легче. Потому что один раз выбранный ход нужно было превращать в линию, иначе он оставался жестом для чужой таблицы.

Экран загорелся у него в руке.

Черновик 1.8.

Ожидаемый маршрут: Лиговский.

Вероятность: 91%.

Паша посмотрел на Надю.

- Хорошо.

- Что хорошего? - спросила Рита.

- Они ещё не поняли, что я повезу не её.

Он вышел. Суханов за ним. Рита задержалась на секунду, посмотрела на Надю без обычной колкости.

- Не слушай мать, пока нас нет.

- Я не собиралась.

- Ты много чего не собиралась в жизни. Оно как-то всё равно случалось.

Дверь закрылась.

Морозов остался у стола, обложенный проводами, бумагами и чужой смертью. Надя стояла напротив него. В комнате транспортников пахло мокрой обувью, старым пластиком, тонером и чужим ночным кофе.

- Ну что, - сказал Морозов. - Пока наши изображают Климову на выезде, мы с тобой изображаем людей, которые не трогают запрещённый диктофон.

Надя посмотрела на маленькое устройство из ячейки. Чёрный корпус, затёртая кнопка, старая память внутри. Там была Мария. Или то, что кто-то решил дать ей под видом Марии.

- Мы смотрим бумаги, - сказала она.

- Удивительно зрелое решение. Я даже занервничал.

Она взяла первый лист. Не расшифровку. Поля.

Громова была права. На полях было честнее.

Один почерк помечал дыхание Марии короткими значками: пауза, сбой, повтор, ложная связка. Другой почерк писал поверх: «эмоциональный крючок пригоден». Третий отмечал: «для дочери усилить узнавание бытовой лексики». Четвёртый, почти машинный, выводил: «первое воспроизведение не должно содержать предупреждения».

Надя читала, и её злость становилась всё суше.

- Они не просто записывали, - сказала она. - Они выбирали порядок боли.

- Добро пожаловать в медиапроизводство ада, - ответил Морозов. - Тут у нас сценарий, монтаж, целевая аудитория, контроль удержания и смерть в качестве платной подписки.

Его планшет пискнул.