Кира Коэн – Кровавая Луна (страница 4)
— Да кто же меня на корабль-то возьмёт? И так баба — к беде, а уж такая, как я…
Раскатистый всхрап прервал разговор. Резко дёрнувшись, икнув, Густав, который дрых тут, похоже, со вчера, разлепил тяжёлые веки. Поморщился, невнятно промычал что-то, обдав кислым дыханием.
Привычным движением Луна поставила перед ним обжаренный солёный хлеб и долила браги.
Тот жадно приложился, закусил, прочистил горло и расплылся в довольной, ещё полусонной хмельной улыбке. Проурчал гулко:
— А-а-а! Хорошо! — Причмокнул. Постучал по столу, кивнул куда-то за спину. — Со мной можешь отправиться.
Луна сперва не поняла, но, как только смысл слов дошёл до неё, просияла.
— Правда? Можно?
— Славная ты девочка, знаешь всегда, как уважить старика. Почему нет? Мы сами на север идём, но остановимся в гавани по пути, запасы пополнить. Оттуда как-нибудь уж доберёшься своим ходом. Но только чтоб никто тебя не видел, поняла? — неожиданно строго рявкнул Густав и снова икнул. — Приходи затемно, выделю тебе местечко в трюме. Но долго не думай! Ждать не стану. Отходим на рассвете.
— Да, да, я поняла! Спасибо!
— «Спасибо» не булькает, — хмыкнул тот, прикончив кружку. Кокетливо подмигнув, Луна налила ещё.
— Точно! За счёт заведения.
— Ай, ну хороша! — нараспев протянул старый моряк.
Девушка с гордо поднятой головой повернулась к Батисту.
— Ну, кажется, теперь у меня всё схвачено.
— Уверена, что хочешь этого? — ещё раз решил уточнить он.
— Ни в чём ещё не была так уверена.
— Что ж, коль отговорить всё равно не смогу… Ступай. Но только вот, возьми с собой, — добавил мужчина и выложил перед ней на стол клинок: рукоятка, оплетённая кожаным шнуром, без гарды; лезвие короткое, тонкое, с односторонней заточкой и острым концом. Клинок потёртый, явно повидавший многое, но всё ещё пригодный. Маленький, удобно спрятать в рукаве или за поясом.
— И одежду возьми поплотнее. Холодно там.
Она нежно улыбнулась и позволила Батисту заключить её в медвежьи объятия — крепкие, грубые, аж кости хрустнули, но ей было всё равно. Луна уткнулась лицом в его пропахшую дымом и потом рубаху и вдохнула поглубже, впитывая, запоминая.
— Спасибо. Возьму.
— Ну всё, ступай. И береги себя. А если вернёшься — я буду здесь.
Она усмехнулась, взяла клинок, свернула карту и бодро помахала напоследок.
— Если вернусь — нальёшь!
У самой двери Луна остановилась, вспомнив, что хотела сказать.
— Да… И попроси кого-нибудь проверить воду возле площади, напротив лавки пекаря. Думаю, там утонул ребёнок.
Дом, как обычно, встретил пустотой, холодом и затхлостью. Она пришла проститься, но едва ли станет скучать. Только сейчас, окинув всё взглядом в последний раз, поняла это.
Ветхая ограда давно покосилась, как и ставни. Всё заросло травой и мхом. Доски тоскливо скрипели даже от сквозняка. Сырая земля глотала сваи, и вся конструкция с годами поехала, словно сгорбилась под тяжестью царившей здесь безнадёги. Кое-где сажа въелась настолько, что не смывалась дождями. При одном взгляде на сохранившиеся с пожара следы, старые шрамы, скрытые под узорами тата́у, вновь начинали зудеть.
Искать помощи тогда, как, впрочем, и сейчас, было негде. Ухаживать — тоже некому, а одна она не справлялась. Батист вызвался, пытался подлатать, исправить, на что хватало рук, но возраст уже брал своё. Был ещё Урбен — мальчишка кузнеца, который одно время бегал за ней тайком, но несколько розг от отца и серьёзный разговор с матерью, настрого запретившей связываться с бедовой девицей, отвадили влюблённость вместе с молодым помощничком довольно быстро.
Вытоптанная тропинка и осевшее крыльцо — все в свежих помоях; то тут, то там разбитые яйца да гнилые овощи. На обугленной стене криво выведено золой «аджэ». Тур1[1]из камней на могиле матери, что покоилась на заднем дворе, ведь на кладбище её не приняли, был снова развален.
Детвора ночью порезвилась на славу.
Луна вздохнула. Люди постоянно приговаривали, мол, нет ничего лучше дома, но можно ли назвать домом место, о котором и не вспомнить ни крупицы радостного? Жизнь здесь теплилась только в небольшом садике, где девушка заботливо растила ароматные травы для чая, мазей и обрядов; для себя и на продажу. Подойдя к веранде, Луна любовно провела пальцами по вьющейся вдоль перил лозе своего драгоценного гибрида, что дарил блаженный покой телу и мыслям; бережно коснулась бархатистых тёмных листьев с фиолетовым отливом, сорвала несколько; наклонилась к иссиня-чёрным цветкам. По ночам они пахли сильнее, но и сейчас источали приятный аромат, сложный: сладкий анис, влажная земля, лёгкая нота ладана. В жару запах ощущался за десяток шагов.
Вот по этому она станет скучать, а в остальном разве держало ещё что-то? Может, и правда стоило оставить этот дом, это город давным-давно? А она — просто трусиха, которая раз за разом выбирала знакомую боль перед неизвестностью?
Быстро собраться и отправиться в дорогу… Как же! Время тянулось невыносимо медленно. Луна вся извелась, успела тысячу раз обойти дом в поисках того, что могло бы пригодиться в путешествии, и тысячу раз осознать, что все её пожитки уместятся в одну сумку. Вне зависимости от того, на сколько она планировала уехать. Запасное платье, коробочка с нарезанными и уже скрученными травами — выкурить, успокоить нервы, одолеть бессонницу; несколько маминых побрякушек, если вдруг понадобится что-то продать; огниво да мешочек с монетами, которые удалось скопить… Жалкое зрелище. Но вообще-то даже удобно по-своему. Всегда проще передвигаться налегке. Тем более, если не знаешь, как далеко придётся зайти.
Наконец время пришло. Луна пробралась к причалу в полной темноте. Город затих, только собаки лаяли где-то вдали, да волны шуршали. Корабль стоял у пирса старый, потемневший. Имя на борту уже не читалось.
Сгорбившись под накидкой, она проскользнула по трапу. Густав ждал возле люка, кивнул, показал место в трюме среди бочек, сетей и сена. Вонь внизу удариласразу: соль, рыба и тина. Но всё лучше, чем попадаться на глаза. Луна забилась в угол, свернулась как крыса. Вскоре корабль отошёл от берега — и началась тряска. Теперь оставалось лишь затаиться и ждать.
Три дня в темноте. Свет пробивался только через щели — тонкими полосами днём, слабым серебряным мерцанием ночью. Судно качалось, скрипело, стонало под тяжестью волн. Каждый толчок — будто удар по рёбрам. Желудок был пустым, но горькая желчь с непривычки просилась наружу. Луна сидела на колючем стоге, прижав колени к груди, а кулак ко рту, чтобы сдерживать позывы, дышала медленно и неглубоко. Слушала плеск, храп моряков наверху, гулкие удары сердца.
В первый день было страшно. Она закрывала глаза, но легче не становилось. Наоборот, всё качалось и кружилось сильнее. При мысли о том, что она застряла посреди бесконечной воды, где суши не видать, куда ни глянь, шторм может накрыть в любой момент, а в глубине — вообще невесть что, становилось, мягко говоря, не по себе.
Густав спустил немного хлеба, но в таком состоянии кусок не лез в горло, а вот бутылка с остатками рома пришлась весьма кстати. Луна выпила залпом. Тепло разлилось по венам, чувства притупились. Достаточно для того, чтобы расслабиться и не думать о том, какие ещё сюрпризы поджидали впереди.
На второй день тошнота усилилась. Затхлый воздух делу совсем не помогал. Вкус моря осел на губах. Луна дышала через ткань накидки, считала доски на потолке, ждала. Потом решила закурить, осторожно, отойдя подальше от соломы, совсем чуть-чуть. На удивление сработало: желудок угомонился, голова стала пустой.
К третьему дню было уже и плевать как будто. Привыкла. Корабль шёл ровно. Качка превратилась в колыбельную. Луна открыла глаза и посмотрела в щель наверху. Небо, вода, горизонт — всё сливалось в одно. Одинаково далёкое и одинаково близкое.
К рыбацкой деревушке они подошли на рассвете четвёртого дня. Густав отрыл люк, рявкнул:
— Ну всё, вылазь. Дальше пешком.
Кое-как на затёкших ногах Луна выбралась. Холодный ветер хлестнул по лицу как пощёчина. Она вдохнула полной грудью и впервые за долгое время почувствовала странную лёгкость. Стоило ощутить твёрдую землю под ногами, как от былого беспокойства остался один слабый отголосок. Замечательно! Первый пункт плана выполнен. Вот только план её был настолько продуманный и надёжный, что пункты «два» и «три» Луна придумать не удосужилась.
Всегда ведь можно плюнуть на всё, убежать куда-нибудь, где не ступала нога человека, соорудить себе лачугу и больше никогда не возвращаться в мир. И без того жила почти как отшельница…
Ненадолго Луна впала в ступор, не зная, куда себя деть. Растерянно огляделась.
Хотя деревушка была маленькой, неказистой, бухта завораживала: кругом бушевала сочная зелень, мягкий песок белел вдоль линии берега, а голубая вода была такой чистой, что можно разглядеть мелких рыбёшек. Повсюду были развешены сети, там же сушились водоросли, рядом — корзины с моллюсками.
Люди уже вовсю копошились: женщины потрошили рыбу, детвора удирала от набегающих волн, мужики матерились над лодками, кто-то ругался со снующими мимо матросами.
Густав кивнул на скрючившуюся у костра старуху.
— Спроси у бабки Айше. Она всех знает.
Луна подошла, опустила капюшон. Старуха сидела на корточках и быстрыми, отточенными, слишком ловкими для её возраста движениями счищала чешую и вспарывала брюхи.