Кира Грозная – Бумеры, или Мы и девяностые (страница 5)

Кофе был допит, и брат встал со словами:

– Вымою чашки и побегу в студию.

– Иди, я сама уберу.

Саша наклонился, обнял Зину и поцеловал в щёку.

– Со мной всё в порядке, иди уже, – отмахнулась Зина, борясь со слезами.

Брат деликатно сделал вид, что ничего не замечает.

– Тебе действительно замуж пора, – сказал он. – Ну, пока.

– Счастливо, Саш…

Хорошо, когда можно провести вечер одной и пореветь в своё удовольствие. Когда некого стыдиться.

Брат был прав: пора. Хотя вообще-то побывать замужем она успела.

Трижды.

Первый муж Зины, Игорь, был старше её на два года. Он бросил институт имени П. Ф. Лесгафта, чтобы, по его словам, «строить бизнес». Зине Игорь нравился, потому что он мог постоять за неё, набить кому надо морду (так они и познакомились: будущий муж защитил барышню от уличных хулиганов). И потому, что, в отличие от Валеры, Игорь хотел жениться.

Родители Зины были не в восторге от будущего зятя, но Зина проявила твёрдость, и они смирились. Даже папа.

Бизнес Игоря оправдывал себя – молодые не бедствовали. И сама свадьба, и свадебное путешествие вызвали зависть подружек. А уж машина Игоря…

Впрочем, сказка оказалась без хеппи-энда. Через полгода после свадьбы Игоря посадили за нанесение тяжких телесных. Найденный в бардачке машины «ствол» позволил судье повесить на парня статью «бандитизм», намотав от души – семёрку. Это было уже на излёте девяностых, когда рэкет перестал быть модным мужским промыслом.

Зина недолго горевала. У неё появился утешитель в виде бывшего одноклассника Кости, который после института пошёл служить в милицию психологом. Костя когда-то давно, в школе, за ней увивался. Но тогда он был неинтересен; сейчас же просто появился в нужное время в нужном месте.

Они довольно скоро стали жить с Костиными родителями. Костя настаивал, чтобы она оформила развод с Игорем. Однако Зина тянула: то ли из страха озлобить сидельца, то ли по какой-то другой причине.

Единственное впечатление от этого периода – отсутствие денег. Со страховым бизнесом Зина рассталась, порвав с Валерой, а работа преподавателя мировой художественной культуры в гимназии оказалась неприбыльной. Костин оклад вообще был, что называется, курам на смех. Когда начался кризис девяносто восьмого года, зарплаты стали переводить на депонент, и молодую семью всерьёз заштормило. Дефолт сожрал бизнес Зининого отца, поэтому на помощь родителей рассчитывать не приходилось.

Зина упрекала Костю в том, что он «не мужик». То есть не способен зарабатывать и содержать семью. Костя обвинял её в корысти и отсутствии поддержки, нёс жуткую ахинею, совершенно серьёзно приводя в пример жён декабристов.

Зина уныло думала о том, что, пожалуй, Игорь был ещё не худшим представителем поколения-загадки, тогда как Костя являлся классическим экземпляром, полностью укладывавшимся в Валерину теорию.

Существовало и кое-что ещё, огорчавшее Зину больше безденежья. Если Игорь был, как юный пионер, «всегда готов» (причём степень готовности возлюбленной к исполнению супружеского долга его не особенно волновала), то у Кости с «этим» обнаружились проблемы. Воспитанная авторитарным отцом и сдержанной матерью, свои потребности Зина не высказывала, но периодически взрывалась по незначительным поводам. Костя, будучи каким-никаким психологом, всё понимал прекрасно, и чувство вечной униженности гримасой застыло на его лице.

Поздно вечером, когда Костя и свёкор со свекровью засыпали и она становилась полноправной хозяйкой дома, Зина с книгой устраивалась на диванчике в проходной комнате. Квартира у Костиных родителей была большая. Зина читала, или смотрела телевизор, или просто валялась в полудрёме, и тогда приходили грёзы, мучительные и сладкие.

И всё чаще она возвращалась в прошлое, к событиям трёхлетней давности, которые уже, как Зина надеялась, были изгнаны из памяти. Или похоронены там навсегда.

…Впоследствии казалось, что первые несколько месяцев они с Валерой только и делали, что занимались любовью. Зина пренебрежительно подшучивала над страданиями отвергнутого Эдика, завалящего представителя поколения-загадки, торговавшего кроссовками Reebok и преподносившего это занятие как доблестное, сродни полевой хирургии дело, отнимавшее почти все его мужские силы.

Страсть Валеры и Зины напоминала болезнь. Вскоре оба выдохлись.

– Я так больше не могу, – пожаловался Валера. – Ты, семья и работа – три силы, которые растаскивают меня на части. Мне не хватает одиночества. Я выгорел.

– Я тоже так не могу, – сказала Зина, сбрасывая его руку со своей груди. – Ты меня раздавишь.

– Ты уже меня раздавила.

Они встретились после недельного перерыва. Валера женил старшего сына и несколько дней занимался свадебными хлопотами. Зину бесила мысль о том, что всю неделю любимый был отдан семье и, возможно, о ней ни разу не вспомнил.

– Расскажи, как прошла свадьба, – попросила она.

– Ужасно. – Валеру передёрнуло. – Куча гостей, пошляк-тамада, мишура на потолке и стенах моего загородного дома. Невестка – жеманная дура. Представь, у девушки кудрявые волосы, а в волосах – птичьи гнёзда и искусственные птицы! У неё и свадебная шляпка была в виде птичьего гнезда.

– А в гнезде – золотое яйцо? – Зина не удержалась и фыркнула, почувствовав сострадание к возлюбленному, который, хоть и изменял ей с семьёй, но не по своей воле. – Господи, и зачем твой сын на такой женился? Ты не мог его отговорить?

– Не мог. Дело как раз в золотом яйце. – Валера вздохнул, но тут же его глаза заблестели. – Платье на неё уже не налезало, пришлось расшивать корсет. Да, – он рассмеялся, перехватив удивлённый взгляд Зины, – я почти дедушка, моя дорогая.

Зина забеспокоилась. Она не могла представить себе, насколько изменится их тайная жизнь, когда он станет дедушкой.

– Ты ещё слишком молод для такого ужасного конца, – хмуро сказала она и начала одеваться.

Он сгрёб её и повалил на спину со словами:

– Эта эгоистичная злючка не понимает, как она красива, когда сердится!

Зина насупленно молчала, переживая непоправимость его нового статуса и ненавидя его жизнь, в которой для неё нет места. Это был чужой мужчина, в отличие от незатейливого, но родного, её собственного Эдика.

Ей снова захотелось стать маленькой. И чтобы папа нёс её на плечах в толпе оживлённых демонстрантов с красными флагами и воздушными шарами…

Валера интуитивно почувствовал её отчуждение и поспешил принять меры. Заставил её оформить загранпаспорт, выкроил несколько дней из своего графика, и они уехали в Северную Норвегию. Никто из Зининых подруг на тот момент не успел побывать за границей, так что она отправилась в своё первое путешествие пусть не на океаническом лайнере, но наслаждаясь всеобщей завистью.

Неделю разъезжали на автомобиле по гористой местности, ночевали в палаточном городке, любовались с отвесного берега фьордами, окружёнными скалами. Зина впервые в жизни увидела северное сияние, смотрела на переливающийся поток огня и льда, поражаясь величию и разнообразию природы.

И всё-таки ей не хватало нормального гостиничного номера без комаров и сквозняков. И с ванной.

– Я не лучший путешественник, – призналась Зина. – И вообще, кажется, простыла.

– Ты ничего не понимаешь в настоящем отдыхе, – заявил Валера. – Нытик отравит любой поход. И войну проиграет. А ведь, заметь, мы не автостопом путешествуем.

– Милый, я – искусствовед, – оправдывалась Зина. – Не люблю походы, сырость и отсутствие удобств. Я люблю иконы, фрески, мозаику. Моя мечта – увидеть Рим.

Зина тут же пожалела, что проговорилась о сокровенном, и прикусила язык. Но Валера отнёсся с пониманием и пообещал:

– Я когда-нибудь обязательно свожу тебя в Рим.

Однако их поездка в Северную Норвегию так и осталась единственной.

Зина с Ирой получили корочки страховых агентов и должности в фирме. Эдик же, напротив, из фирмы ушёл и с тех пор ни дня в своей жизни не работал по трудовой книжке. Последняя информация, услышанная Зиной о бывшем парне, – что он скупает в секонд-хендах джинсы и кроссовки, а потом перепродаёт их в арендованной секции Ладожского рынка.

Подруги крутились электровениками, зарабатывая копейки. Валера не способствовал Зининому продвижению, объясняя это тем, что «незачем поддерживать чужую инфантильность». Переводилось это так: подарки подарками, но в целом ей нужно пробиваться самой, на него не надеясь.

Зина и не надеялась.

Свою работу она ненавидела. Её тошнило от собственных попыток что-то кому-то втюхать, расхвалить и навязать страховку. Вместо этого Зине хотелось посещать выставки, покупать книги по искусствоведению, на которые вечно не было денег. А ещё – завести дорогущие кисти, краски, холсты. Брать с собой складной стульчик, мольберт, чемодан красок, ездить на этюды в рассветной электричке. Писать картины самой.

Да, была тайная честолюбивая мыслишка – когда-нибудь она станет Настоящим Художником. Мама бережно хранила Зинины рисунки, а учителя в художественной школе считали Зину одарённой девочкой. И даже Валера иногда хвалил её работы! В такие моменты Зина словно становилась больше и значительнее, её глаза светились талантом и зрелостью. И она нравилась себе такой.

Впрочем, Зинины «припадки величия», как их называл Валера, проходили быстро. Следует отметить, что он сам этому способствовал.