Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 6)

Когда Паулю дали сироп, Фрида еще несколько часов просидела у его кровати. Она постоянно прикладывала ладонь к влажному лбу и все надеялась, что он перестанет быть таким горячим. Фрида протирала лицо брата влажной тряпкой и приговаривала, что скоро он поправится. Пауль был для нее главной ответственностью. Кому, если не Фриде, заботиться о нем. Так она и уснула в ногах кровати брата. Фриде снился аптекарь, снилась школа и семья полным составом, которого ей так сильно не хватало. Проснулась Фрида через несколько часов и тут же бросилась снова проверять лоб Пауля. Лихорадка спала, и теперь брат чувствовал себя лучше и даже спал спокойнее, чем до этого. Фрида прикрыла глаза, улыбнулась и взяла Пауля за руку.

– Молодец, что поправляешься. Не болей больше, ладно? Я за тебя отвечаю. Если ты будешь болеть, то я буду тебя спасать. Каждый раз я буду тебя спасать. Ты только обязательно поправляйся. – Фрида положила голову на грудь Паулю и прикрыла глаза, ведь так засыпать ей было намного спокойнее. – Скоро уже наступит весна, а там и Филипп вернется. Еще чуть-чуть, и ты тоже пойдешь в школу. Будем с тобой там вместе против всех. Ты не думай, меня защищать не надо. Я сама за себя постою. И за тебя, если потребуется. Я ведь за тебя отвечаю. У Филиппа есть Йозеф. У Йозефа есть Ида. А у меня только ты. Вот и оставайся со мной. Ты главное поправляйся.

Фрида еще раз вздохнула и снова уснула рядом с Паулем. Пальцы все еще подрагивали от волнения, но на сердце разливалось жаром чувство гордости за саму себя, за то, что она спасла Пауля и за то, что ее оценили. Фрида еще долго думала про аптекаря, которому стоило сказать ей несколько добрых слов, а она уже готова была виться у его аптеки сутками напролет. Проживи Фрида еще сотню одинаковых жизней, она бы ни за что не изменила день, когда решила спасти Пауля и прибежать в ту аптеку. Фрида ни на что бы не променяла ту встречу.

4. Марта и бродяжка

Всю ночь Марте снились кошмары. Она снова бежала по пустынной дороге, боялась обернуться и оказаться снова в ловушке. Марта снова видела, как совершила свою самую главную ошибку в жизни и оказалась там, где находилась сейчас. Она редко вспоминала тот день, редко возвращала себя туда мысленно, потому что непременно снова начала бы жалеть себя. Только вот все равно во снах она видела, как вынуждена была бежать, лишь бы защитить себя и единственного родного ей человека. Такие сны Марте снились не часто, но каждый раз она просыпалась в слезах и с ощущением, что весь этот кошмар ей придется проживать заново: заново жить с чужими людьми, заново прятаться и заново делать вещи, которыми она не гордилась. Сколько бы Марта ни жаловалась самой себе на тяжелую жизнь, но все же сейчас все было намного лучше, чем пару лет назад, когда Клаус был совсем маленький. Когда Марта просыпалась, она инстинктивно проверяла, рядом ли с ней Клаус, притягивала его ближе, будто дракон свои драгоценности. Клаус был слишком ценен и дорог, чтобы однажды Марта его упустила из виду и потеряла. Клаус был важнее ее собственной жизни. И Марта уже с этим смирилась.

И снова день начинался с однообразной рутины. Вся рутина и все самое насыщенное было сконцентрировано в Клаусе. Ничто больше не имело значения. Марта просыпалась, готовила завтрак, приглядывала, чтобы Клаус сам тщательно умылся, а потом они ели. С Клаусом было спокойно. Марте иногда казалось, что живет она не с ребенком, от которого должно было быть много проблем, а со щенком, который большими и наивными глазами смотрел на Марту, хватая на лету любое ее слово. Когда Марта рассказывала ему что-то, Клаус разевал рот и не сводил с нее глаз. Марта так рассказывала ему названия овощей, учила простым словам латинского языка. Клаус ничего не понимал и плохо обучался, но старался. Да и что Марте требовать с пятилетнего ребенка, который боялся оставаться один в темноте и часто плакал по ночам из-за страшных снов. Им обоим снились кошмары о прошлом. И в отличие от Марты Клаус никак не мог рассказать о своих снах и объяснить их Марте. Он просто плакал и прижимался к ней ближе, успокаиваясь от родного тепла.

– Там кто-то, – Клаус потянул Марту за подол юбки, пока она стояла на кухне и приготавливала все к завтраку.

– Что? – Она плохо разбирала его речь и вообще сильно удивлялась, когда Клаус говорил, а не молчал как всегда, ведь если он говорил, значит, это было что-то важное.

– Там кто-то, – он указал пальцем в окно на улицу.

Марта схватила Клауса за плечи и прижала к себе. Ей говорили. Ее предупреждали, что может объявиться человек по их душу, по душу этого дома, который они заняли без разрешения. Но Марте никто не сказал, что делать в таком случае и куда им бежать, чтобы выжить. Единственное, что ей сказали – защитить Клауса любой ценой. Поэтому Марта вооружилась веником и вышла на крыльцо, чтобы посмотреть в глаза незнакомцу. Но на покосившемся заборе всего лишь сидел мальчик, тот подросток, который украл хлеб у Госпожи Петерс. Он даже не обернулся на Марту, а так и продолжил жевать старый хлеб, глядя на город. Сначала Марта хотела спросить, как он ее нашел, но быстро догадалась, что просто проследил за ней в тот день, когда они пересеклись на рынке. Потом, из-за страха, она хотела узнать, что ему нужно, раз он все-таки решил не просто выследить ее жилье, но еще и остаться здесь. Но в итоге Марта опустила плечи и веник. Какой бы суровый вид ни был у этого бродяжки, он все еще оставался ребенком. На вид ему было от силы тринадцать. Всего на семь лет младше Марты. А уже вынужден воровать.

– У меня каша дома осталась. Будешь? – крикнула Марта.

Он слегка повернулся в ее сторону, но не обернулся целиком, словно вовсе не был заинтересован в еде. Мальчик продолжил болтать ногами и сидеть на заборе, доедая свой хлеб, словно Марта была не бесправной хозяйкой этого дома, а просто назойливой мухой, которая привязалась к нему за приемом пищи.

– Приручить меня вздумала или задобрить? Не выйдет.

– Мне это не нужно. Жалко, что еда пропадет. А ведь я ее только сварила. Горячая еще.

Он снова повел плечами и наконец спрыгнул с забора. Около минуты они с Мартой рассматривали друг друга издалека, изучали и решали, а стоит ли доверять. Марта бы не пустила его в дом. Не из-за того, что опасалась за Клауса, она знала, что этот мальчик не причинит вреда ее ребенку. Марта бы не пережила, если бы кто-то решил поесть, не соблюдая всех правил приема пищи. А бродяжка бы просто назло не помыл руки и развалился на стуле, как звереныш. Да он и сам бы не стал заходить в дом. Мало ли, Марта вызовет службу и отправит его в приют. На улице у него были все шансы сбежать, куда угодно. А потом, конечно же, поджечь этот дом вместе с Мартой и ребенком. Да и откуда бродяжке было знать, что Марта сама скрывает себя и Клауса от подобных служб. Они были похожи, только вот Марта была старше и с крышей над головой.

– Неси сюда свою кашу. – Он махнул рукой и снова запрыгнул на забор, только теперь лицом к дому.

– Молока?

– Ладно.

Марта вынесла ему тарелку с кашей, стакан молока и кусок хлеба, несмотря на то, что бродяжка припрятал остатки украденного в карман. Только подойдя ближе, ей удалось рассмотреть его: лицо было грязным, обветренным и в каких-то царапинах или порезах, глаза темные и почти черные, как у щенка. Он все еще опасливо смотрел на Марту, пока та протягивала ему тарелку, но все опасения растворились, когда он почувствовал запах каши. Живот мигом скрутило от голода, и он набросился на еду, как голодное животное. Пока он ел, Марта сидела рядом, дожидалась посуды и возможности поговорить, когда рот бродяжки не будет забит кашей. Она не сомневалась, что управится он быстро. Не прошло и минуты, как он протянул чистую тарелку обратно Марте, и она в очередной раз порадовалась, что не пригласила его за стол, иначе он съел бы кашу еще до того, как она закончила молитву.

– Как тебя зовут? – Марта наклонила голову набок и тихо спросила, стараясь не спугнуть бродяжку своей настойчивостью.

– Шершень. – Он вытер рот и спрыгнул с забора, приготовившись бежать.

– Это имя такое? – Марта нахмурилась, потому что сперва ей показалось, что она не расслышала.

– Ты спросила, как меня зовут, а не мое имя, – фыркнул Шершень, будто Марта говорила ему полнейшие глупости, а не пыталась познакомиться. – Да и кому какое дело до имени, когда это просто способ, чтобы обозначить человека.

– И правда. – Она пожала плечами, соглашаясь с его рассуждениями. – А почему шершень, если не секрет?

– Лицо шершавое, – бросил он напоследок, а после все-таки убежал.

Марта, как девушка, соблюдающая манеры и правила поведения, могла бы оскорбиться на то, что он даже не сказал ей спасибо, но не стала. Почему-то злиться на него совсем не получалось, и Марта только сочувствовала. Она обернулась и заметила Клауса, который все это время стоял у окна, словно прилипший. Он, наверное, даже не помнил, как они с Мартой жили до этого дома и до побега. Он, наверное, даже и не знает других людей помимо Марты. Ей стало до ужаса больно, потому что сама Марта все свое детство лишь мечтала об одиночестве и тишине в большой семье, а Клаус даже не знает, каково это. Марта улыбнулась Клаусу и помахала ему рукой, показывая, что все хорошо и бродяжка приходил с добрыми намерениями, если, конечно, съесть тарелку каши и убежать было добрым намерением. Но Марта все равно улыбалась. Ей даже стало легче на душе, когда она помогла тому, кто так нуждался в этой помощи. Марта даже перестала злиться на обстоятельства и на себя за то, что не справляется. Если вот такая маленькая помощь маленькому человеку, которого она больше никогда не увидит, облегчала ее ношу, то это было правильно.