Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 33)

Поле, на котором должно было проходить сражение, после осенних дождей превратилось в сплошное месиво. Вместо золотистого цвета и обилия трав оно стало глубокой и вязкой грязью, перемешанной с навозом с ближайших ферм. Его всюду избили воронки от снарядов, заполненные мутной и маслянистой водой, а редкие островки пожухлой и вытоптанной травы совершенно не спасали. В этом месте не было укрытий, и было нереально быстро двигаться. Стоило только раздаться команде «атаковать», первая волна рванула из окопа, но сразу же начала тонуть в этом болоте. Сапоги с чудовищным чавканьем вытаскивались из грязи и тут же снова погружались в нее. Бежать было невозможно. Можно было только бездумно брести, склонив головы, под беспощадным огнем.

Французские шрапнельные снаряды рвались над головами, разбрасывая вокруг сотни свинцовых шариков, а частый и хлесткий треск винтовок казался в несколько раз интенсивнее немецкого огня. Как бы сильно немецкая артиллерия ни пыталась подавить огневые точки, но снаряды часто ложились коротко, разрываясь среди своих же цепей. Ужасал теперь не звук взрывов и выстрелов, а крики и мольбы о помощи людей вокруг. Вместо патриотических кличей в ушах звенели животные вопли ужаса, боли и отчаяния. Кто-то кричал о помощи в пустоту, кто-то звал санитаров, а некоторые просто звали маму.

Йозеф брел по этому месиву, спотыкаясь, надеясь укрыться от огня и, желательно, выжить. Его винтовка давно покрылась грязью и стала бесполезна. Он видел, как впереди упал солдат, раненный в живот. Он полз к воронке, но грязь не отпускала его, и он медленно, на глазах у Йозефа, тонул в луже, захлебываясь жижей, окрашенной его собственной кровью. И самое отвратительное чувство – отсутствие удивления или шока от увиденного, потому что люди гибли вокруг десятками и сотнями. В этом месиве невозможно было сожалеть каждому, и смерть сослуживцев стала обыденностью. Рядом разорвался шрапнель, Йозеф вздрогнул, а затем увидел, как слева упал солдат, у которого отсутствовала половина лица, а глазное яблоко повисло на щеке. Атака захлебывалась. Цепь залегла. Все, кто еще был жив, кинулись в воронки от снарядов. Йозеф кубарем скатился в одну из них, падая в ледяную воду по пояс. Рядом с ним оказались еще трое солдат. Один сразу же начал бешено, истерично кричать, пока товарищ не ударил его по лицу, чтобы заткнуть.

В воронке творился еще больший кошмар. Труп немецкого солдата, раздувшийся и посиневший, плавал рядом, касаясь Йозефа своей холодной, мягкой рукой, а вода розовела от крови. Не осталось места даже тошноте, или же она стала такой ежедневной рутиной, что Йозеф перестал обращать на нее внимание. Его уже несколько месяцев ежедневно окружали трупы, гниль и смерть. И самое страшное во всем этом было однажды привыкнуть и перестать видеть во всем этом что-то неправильное. В эту же воронку буквально залетел Эрих. Он тяжело дышал и закрыл глаза, чтобы прийти в себя, а Йозеф тут же бросился к нему, чтобы убедиться, что тот не ранен. Эрих открыл глаза и подмигнул Йозефу, словно они сейчас находились не в эпицентре ада и не рисковали быть убитыми. Пули продолжали щелкать по краю воронки, сбрасывая комья глины. Подняться – верная смерть. Остаться – медленное сумасшествие.

Это была самая настоящая ловушка. Неизвестно, сколько им пришлось бы сидеть в этой очередной зловонной луже с трупами, но по ним продолжали стрелять, не прерываясь ни на секунду. Солдаты сидели в воде, смотрели на мертвых товарищей и слушали непрерывный трек винтовок. Невозможно было выдержать эту пытку, и несколько бросились бежать из западни. Стоило им подскочить и броситься бежать, как Йозеф подскочил следом, но Эрих вцепился в его шинель и бросил обратно в воронку. Только Йозеф хотел возмутиться, как выбежавшие солдаты попадали замертво, а обстрел продолжился.

– Я тебя искал для того, чтобы сейчас ты решил смертником сделаться? – закричал Эрих. – Спокойно. Надо продержаться до темноты. Главное, дыши и не думай задыхаться, как тогда, под Мецом.

– Искал?

– Конечно. Если за тобой не присматривать, ты же натворишь дел. – Эрих тяжело вздохнул. – Все хорошо будет. Надо дождаться темноты. А пока даже не думай высовывать голову.

Йозеф кивнул и опустился на корточки перед одним из трупов. Из этой воронки невозможно было даже отстреливаться, потому что с выгодных позиций французы замечали любое движение и сразу пресекали любые попытки побега из ловушки. Эрих был прав. Оставалось только ждать и смотреть на тела, которые добрались до темноты раньше, чем она наступила. В воронке время тянулось отвратительно долго, а за пределами все еще было слышно крики, стоны и вопли умирающих. За пределами воронки все еще не прекращалась стрельба. Несмотря на их рисковое положение, Эрих периодически поднимался на локте и делал один выстрел в сторону французских позиций. Йозеф, хоть и не знал, попадал ли Эрих в цель, но почему-то был уверен, что все было именно так. Его поражало и восхищало это хладнокровие и уверенность в кошмарных условиях. Даже будучи не в лучших позициях, Эрих умудрялся доказывать Йозефу, что они все еще живы, а значит, опасны. Это хладнокровие сильно контрастировало с тем, каким Эрих был в мирные часы: он спокойно говорил о своем страхе, о своих кошмарах и желании поскорее выбраться из этой бесконечной мясорубки. Но на поле боя, как будто в нем не оставалось страха и слабостей, а разум мастерски переключался в режим выживания, который еще и успевал искать и спасать Йозефа.

– Пожалуйста. Если меня убьют, отошли все мои рисунки семье. Я сестре обещал показать. Будет некрасиво, если обещание не выполню, – сказал Йозеф через несколько часов пустой перестрелки.

Эрих бросил на него быстрый взгляд, поджал губы и сделал несколько выстрелов из воронки. Когда он снова лег в липкую и вязкую грязь, то посмотрел на Йозефа с сочувствием и какой-то неясной нежностью.

– Обещаю, – Эрих нахмурился. – Но ты тоже мне пообещай кое-что. Если убьют меня, ты выживешь. Выберешься отсюда любой ценой, вернешься домой и нарисуешь все это. Изобрази суку-офицера в образе свиньи, например, – он улыбнулся.

– Нет! Я…

– Обещай! Я не так много прошу. Пусть это будет твоей местью за нас всех. Памятью о реальной войне, а не о долге и героизме, про которые будут говорить.

Йозеф долго смотрел на Эриха, надеясь, что тот сведет этот разговор на нет. Но Эрих никогда не заканчивал все недосказанностью, ему нужна была точка, и Йозефу пришлось кивнуть. Все это казалось таким странным и неправильным. Эрих взял на себя ответственность за память о Йозефе. Йозеф взял на себя ответственность за жизнь ради Эриха.

Когда стемнело, дождь усилился, пришел приказ «отходить». Но отходить – не значило встать и пойти. Это значило ползти. Ползти по грязи, под свист пуль, цепляясь за трупы, как за вехи. Они выбрались из воронки и начали долгий, унизительный путь назад. Эрих полз первым, прокладывая путь, оглядываясь, чтобы Йозеф не отстал. Они ползли по колено в кровавой жиже, их форма, лица, оружие – одно сплошное месиво из грязи, крови и человеческих останков. Йозеф смотрел на все это, и единственным его желанием было поскорее добраться до спокойного и безопасного места. Никакие мысли о доме больше не казались реальными, и война начала превращать его в пустое существо, которое могло думать только о жизни и смерти, дышащей в затылок. Они кое-как добрались до своих окопов, и их вытащили за шиворот. Они упали на дно траншеи, не в силах пошевелиться. Атака провалилась. Потери – катастрофические.

Йозеф лежал и смотрел в глиняную стену окопа. Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал только леденящую пустоту и всепроникающую, тошнотворную грязь. Он больше не человек. Он – кусок грязного мяса, который чудом уполз с бойни. И единственное, что напоминало ему, что он еще жив, – это тяжелое дыхание Эриха рядом. Эрих, который нашел его и снова спас. Йозеф задыхался от мысли, что Эрих в очередной раз сделал это ради него, а не для того, чтобы прослыть героем. В этом аду бессмысленной бойни их дружба становится единственным осмысленным и нужным шагом. И потерять Эриха будет равносильно потере самого себя.

22. Марта и Муха

Всю ночь после убийства мужчины и женщины Марта просидела у кровати Мухи. Бешенство сменилось бессилием, и Муха вела себя так, словно оказалась в прострации. Даже во сне она скулила и выла, словно раненная собака, и Марта все никак не могла ее успокоить. Муха ужасно дрожала и была насквозь мокрая, словно попала под дождь. Она все еще была ужасно бледной и в засохшей крови и слюнях. Марта была уверена, что действовала девочка неосознанно и поэтому не хотела, чтобы с утра она увидела грязную одежду и окровавленные руки. Марта взяла таз с теплой водой и протирала Муху от грязи, крови и пота. Это оказалось не так просто, потому что периодически у Мухи случались судороги, и она внезапно хватала во сне Марту за руку и снова что-то бубнила под нос. Сколько бы Марта ни приговаривала, сколько бы ни пела колыбельные, Мухе это не помогало. Она успокаивалась сама по себе, но затем это все повторялось, и Марте оставалось лишь ждать. Шершень принес кувшин воды и поставил его на подоконник, чтобы у Мухи не было обезвоживания, когда она проснется. Сложнее всего оказалось вымыть кровь из спутанных волос и грязь из-под ногтей, и Марта сделала все, что могла, чтобы девочка с утра не увидела ужасающую картину. До самого рассвета Марта сидела над Мухой, как бы сильно Шершень ни уговаривал ее пойти спать. Марта все отказывалась, боялась, что Мухе станет хуже. В конце концов, Шершень ушел, а Марта уснула прямо на полу, держась за руку девочки и уложив голову ей на кровать.