Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 32)

Эрих прикрыл глаза и отвернулся. Сначала Йозеф хотел добиться его ответа любой ценой и, если потребуется, то выбить силой. Ему хотелось ткнуть Эриха носом в его собственную нелепую правду, которая на войне начала давать сбои. Но вместо этого Йозеф просто вздохнул. Если бы он услышал ответ, то лучше бы его и правда расстреляли сейчас в этом сарае, чем он двинется дальше с этим осознанием.

– Если бы это был ты… – Эрих посмотрел на Йозефа, и больше в его взгляде не было присущей ему наставнической ноты, а осталась лишь усталость и сожаление, – я не стал бы молчать. Я встал бы рядом с тобой. И мы пошли бы за этот сарай вместе.

Йозеф слушал его, только вот все равно легче от этого ответа не становилось. А от представления этого образа, который рисовал перед ним Эрих, становилось еще хуже.

– Но это не помогло бы тебе. Это лишь означало бы, что нас расстреляют двоих вместо одного. И твоя смерть все равно ничего бы не изменила. Система осталась бы нетронутой. А мы были бы просто двумя очередными трупами. Ты хочешь такого героизма?

– Я не знаю, чего я хочу! – почти закричал Йозеф. – Но я знаю, что то, что только что произошло, неправильно! И то, что мы ничего не сделали, тоже неправильно! И твои умные слова с прагматичной жестокостью этого не исправят.

– Я знаю, – тихо и с сожалением соглашается Эрих. – Они не исправят. Они лишь… помогут это пережить, чтобы мы могли дожить до дня, когда это можно будет исправить. Если такой день когда-нибудь наступит.

Йозеф сжал челюсть до скрипа зубов. В нем больше не осталось сил ругаться или злиться, и хотелось просто свалиться в одну из грязных луж, чтобы перестать существовать в этом месте и мире, где убийство ребенка нельзя предотвратить, потому что это все равно его не спасет. Эрих снова положил руку на плечо Йозефу, и в этот раз он ее не скинул.

– Я не позволил бы тебе броситься под пули, потому что ты нужен мне живым. Здесь и со мной. В этом аду только твои рисунки, твои слова и твое нежелание принимать эту грязь напоминают мне, что мы все еще люди.

Даже через несколько недель перед лицом Йозефа все еще оставалась картинка того ребенка. Это была не первая смерть, свидетелем которой он стал, но именно в тот день, когда невинный мальчик рухнул в лужу с простреленной головой, в Йозефе что-то сломалось. Если раньше он все еще надеялся, что находился здесь во благо своей родины, исполняя свой долг, то теперь увидел своими глазами, что именно подразумевалось под этим долгом. Если долг – убийство тех, кто ни в чем не виновен, то Йозеф лучше до конца жизни останется должником. Он видел этого мальчика, когда ел, когда ложился спать и когда просыпался очередным ужасным днем. Иногда он не понимал, почему другие не проживают этот кошмар так же сильно, как и он. Почему тем, чьи руки в крови, намного проще закрыть глаза и жить дальше, когда Йозеф не мог нормально спать и постоянно чувствовал липкую и вязкую вину внутри? Сначала он просто не понимал и пытался найти хотя бы песчинку переживаний в других солдатах, а потом начал злиться, что все они просто деревянные куклы, которыми в детстве играли сестры, в них нет ничего или больше ничего не осталось. На одном из ночных караулов, где Йозеф снова остался с Эрихом наедине, он снова решил поднять эту тему и поделиться переживаниями, чтобы голова не лопнула. Йозеф много злился, переживал, а потом снова злился на всех остальных и их черствость.

– У всех свои первые призраки. Твоим первым стал этот мальчик, которого убил даже не ты. У других – это жертвы их собственных поступков. Не вини их за то, что они видят совершенно иные лица в своих снах, – тихо говорил Эрих, глядя на голый лес.

– Кого видишь ты?

– До нашего знакомства, в контратаке под Гравелотом. Мы столкнулись лицом к лицу, и я действовал на автомате. Он был намного старше меня и уже седел. Я успел среагировать быстрее и проткнул его штыком. А он посмотрел на меня с таким удивлением, словно встретились мы не на войне, а на рынке. Я до сих пор помню звук, с которым он умирал, и этот его взгляд. Его лицо я вижу до сих пор.

Йозеф внимательно смотрел на Эриха, как подрагивают кончики его пальцев и брови сдвигаются над переносицей. Он был уверен, что руки Эриха чисты, что сам он – образ мирной жизни, которую не успела запятнать война. Но она оказалась беспощадна и уже успела прикоснуться к этому светлому и чистому лику, в котором Йозеф уже успел отыскать опору и поддержку. Но во всем этом рассказе его зацепил не столько сам факт убийства, сколько дрогнувший образ Эриха, как непробиваемого разума. Наверное, за последние дни Йозеф все чаще стал видеть в нем обычного человека, равного себе, а не возвышенный идеал, который читает философию в землянке. Только вот даже обычный и настоящий Эрих все равно был ближе к вымышленному идеалу и чистоте, чем любой из остальных солдат.

– И как ты с этим живешь? Как другие с этим живут?

Эрих наконец повернулся к нему, и в тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня.

– Не живут. С этим существуют, как с хронической болезнью. Иногда она затихает, иногда – обостряется. Ты не забываешь, ты просто учишься носить это в себе, не давая этому себя съесть. Как ноша за спиной. С ней тяжелее идти, но идти можно.

– А разве это правильно? – голос Йозефа дрогнул. – Просто носить? Как будто ничего и не было?

– Нет, – Эрих сказал это просто и честно. – Это не правильно. Это – необходимо. Другого выхода нет. Либо ты несешь этот груз, либо ты ломаешься и идешь на дно. Либо… – он запнулся, – либо ты становишься как тот офицер, и тогда груза для тебя вообще не существует. Ты предпочитаешь какой вариант?

Йозеф молча покачал головой. Он снова посмотрел на звезды. Мелкие светлые крапинки рассыпались по небу, напоминая о родном чистом небе дома. Оно там всегда было таким. Небо было таким же и в детстве, и Йозеф до ужаса любил ночью выйти на крышу и разлечься на ней, чтобы рассмотреть каждую крапинку. Небо не изменилось, а вместо крыши родного дома под Йозефом теперь грязь и кровь. И только звезды напоминали ему о том, что его не всегда окружала война.

– Я просто не понимаю, – прошептал он. – Как все это вообще возможно? Как люди могут делать это друг с другом? И как потом просто жить?

– Никто не знает, Зепп. Никто. Ни генералы, ни философы. Все книги мира не дают ответа на этот вопрос, когда ты сидишь в окопе и помнишь лицо человека, которого убил. Единственное, что мы можем… – он обернулся к Йозефу, и в его глазах не было готовых ответов, только общая, разделенная усталость, – это помнить. И не дать этому миру сделать из нас таких же. Держаться за тех, кто помнит то же самое.

Эрих последовал за его взглядом. Он видел что-то свое в этом небе и звездах и, может, вспоминал что-то особенное, связанное с этим. Но это точно было что-то хорошее. Такие чистые и ясные звезды просто не могли хранить в себе плохих воспоминаний, и Йозеф понадеялся, что сотрется и это воспоминание об убийствах и смертях. Он бы хотел запомнить что-то приятное, связанное с небом, хотя бы просто Эриха.

– Ты часто зовешь меня Зепп. Почему? – захотелось переключить диалог куда-нибудь в другую сторону, чтобы оставить после себя что-то хорошее, а не только воспоминания о болезненности войны.

– Это ведь сокращение от твоего имени. Тебя так не называли? – Эрих удивленно посмотрел на него. – Я могу называть тебя полным именем.

– Не нужно. Пусть будет Зепп.

Ночь была длинной, но за разговорами пролетела в одно мгновение. Йозеф рассказывал Эриху, что как только все закончится, он сожжет эту чертову форму на костре и никогда не наденет ничего тяжелее легкой рубахи. А еще обязательно купит горячего хлеба с рынка и будет наслаждаться им, как самым лучшим деликатесом, чтобы забыть этот отвратительный и черствый кусок, которым их кормят здесь. Йозеф говорил, что как только вернется домой и его руки заживут от мозолей, он нарисует самую бредовую и смешную картину безо всякого смысла на огромном холсте, чтобы повесить его дома в знак напоминания о том, что всякий ужас заканчивается. Эрих улыбался этим рассказам Йозефа, смеялся вместе с ним, а потом попросил изобразить его в виде карикатуры в уголке этой картины, а Йозеф пошутил, что нарисует его с усами еще длиннее и гуще, чем сейчас.

Эрих тоже рассказывал Йозефу о своих планах. Говорил о том, как пойдет в кофейню, закажет там свой любимый кусок яблочного штруделя и будет сидеть там несколько часов в полной тишине. Эрих согласился с Йозефом сжечь чертову форму и больше никогда не вспоминать о ней, но навсегда напомнить лица тех, кто пал в этой войне, и беречь память о них.

В ноябре поступил приказ атаковать и захватить укрепленную ферму «Ла-Гранж», занятую французскими морскими пехотинцами, известными своим упорством. Солдатам не дали никакого тактического хитроумия. Прямая лобовая атака через открытое поле. Они молча слушали, понимая, что это – смертный приговор, но оспаривать приказы было нельзя. Разве позволили бы оспаривать приказ биомассе, пушечному мясу, которое должно было одним днем превратиться в фарш? Утром, перед наступлением, им выдали двойную порцию шнапса, видимо, в качестве компенсации за угробленную жизнь. Йозеф выпил залпом, но жидкость не согрела, а лишь усилила тошноту. И снова, перед шагом в неизвестность, он вспомнил про Фриду и ее оберег. В этот раз писать он ей не стал. Она и так знала, что нужно было делать в случае гибели. Она и так получила слишком много писем и регулярно отвечала на них, подбадривая Йозефа. Удивительно, но младшая сестра оказалась нормальной и даже милой, а не странной девочкой, которой всегда считал ее Йозеф. Ему даже захотелось пообщаться с ней ближе, когда все закончится. Если это все закончится.