Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 31)

– Что это за чертовщина… – выдавил из себя Шершень через пару минут.

– Это не Муха. В нее что-то вселилось. Я знаю ее. Я видела ее. Это не она. Ты сам знаешь, что она очаровательная девочка с добрым сердцем, а не чудовище.

– Что мы будем делать? Надо уйти, пока не рассвело, чтобы нас не увидели. Надо… она… я не знаю, что делать. – Шершень отшатнулся и схватился за голову. – Мы оставим ее здесь? – Он поднял черные глаза на Марту и поджал губы.

– Нет. Мы заберем ее домой. – Марта не думала над ответом ни секунды. – Она наша семья. Мы заберем ее и будем защищать. Никто в городе не узнает, что наша Муха убийца.

– Она опасна. Рискнешь Клаусом ради случайной девочки? – Шершень удивленно посмотрел на Марту.

– Подарю уголек той, кому обещала, – тихо, но уверено ответила ему Марта, припоминая старый разговор.

Марта сняла с себя пальто и вручила его Шершню. Им нужно было поймать в него Муху и отнести домой, чтобы не привлекать внимания. Муха скулила и стонала, сидя на полу, словно это ей сейчас перегрызли горло. На Шершня и Марту она не кидалась и более того – вообще их не замечала. Когда Шершень накинул на нее пальто, зажал Муху, чтобы она не извивалась, она истошно завопила и постаралась выбраться. Тогда Марта подошла к ней, заботливо стерла кровь со щек и поцеловала ее в лоб. Тогда Муха немного успокоилась, обмякла и повисла, завернутая в пальто на плече Шершня. Действовать нужно было быстро, пока их никто не заметил. Отныне дети должны быть в безопасности, а по городу пройдут слухи о маньяке-убийце, убившем семью Вайс.

21. Йозеф и обещание

После боя под Мецом солдатам дали отдохнуть, но совсем немного. Никто из них не чувствовал радости и ликования над тем, что французы отступили. Выиграв это сражение, они все равно понесли потери, хоть и не такие грандиозные, как могли бы быть. Йозефа все не отпускала мысль о том, что он был в шаге от статуса «потери» и выжил он всего лишь из-за случайности. Он пытался об этом не думать, пытался принять факт своего нахождения на войне и заставить себя свыкнуться, но это было для него слишком противоестественно. Все нутро Йозефа отвергало эту войну и не желало иметь с ней ничего общего. Никакие сражения, победы и героизм не стоили того, чтобы каждый день просыпаться и думать, что ему просто повезло, вот он и выжил. Йозеф все мечтал проснуться в родном доме и рассказать Иде об ужасном сне, в котором он мог погибнуть, но его спас добрый друг. Только вот до родного дома было так же далеко, как и до конца войны. Выбора не было и приходилось смириться со своей участью.

Немецкие войска активно вели наступление, пытаясь окружить французские силы в Меце. Взвод, где находились Эрих и Йозеф, не участвовал в крупных сражениях, а скорее выполнял задачу по «зачистке» и контролю территорий и деревень в тылу наступающих частей, чтобы предотвратить диверсии и действия французских партизан. Переживать это казалось намного проще. Виды и атмосфера все еще давили на голову и мешали отключиться, но хотя бы здесь не было шума стрельбы из винтовок и разрывов снарядов. Это хотя бы немного помогало Йозефу представить, что все не так уж и плохо, или, по крайней мере, убедить себя в этом. Они двигались по территории Лотарингии: по полям, изуродованным войной. Поля были частично убранные, частично вытоптанные колесами пушек и подковами, а невысокие холмы изрезаны оврагами. Проселочные дороги разбиты в грязную кашу дождями и марширующими колоннами. Йозеф оглядывался по сторонам, надеясь увидеть что-то чистое и невинное, но повсюду видны отметины жестокости и смерти: брошенные, разграбленные крестьянские домики с забитыми ставнями, остовы сгоревших повозок, воронки от снарядов, заполненные дождевой водой. Воздух по-прежнему пах дымом и гарью от сожженных деревень и трупов животных.

После первого сражения под Мецом настроение у солдат было давящее и тревожное. Они уже не ждали открытого боя, представляя его во всех красках, но ожидали выстрела из-за каждого угла. Солдаты были измотаны многонедельными маршами, плохим сном и скудным питанием. Красивая и грозная форма стала грязной и порванной, сапоги покрылись засохшей грязью. Их лица, которые раньше казались Йозефу довольно молодыми и бодрыми, будто бы за пару дней постарели, стали обветренными и уставшими. Вместо собранности и дисциплины царило раздражение и нервозность. Страх перед невидимым противником делал их подозрительными и агрессивными. Они устали от напряжения, и эта усталость искала выхода через гнев.

Взвод вошел в одну из деревень на своем пути. В ней не осталось даже намека на то, что когда-то здесь могли бы жить люди. Она была совсем небольшой, и даже так из нее умудрились вытравить всех людей и всю жизнь. В деревне стояло несколько домов, церковь с поваленной крышей на центральной площади и кругом одни поля. Жители из нее давно бежали или были убиты, но Йозефу все-таки хотелось надеяться на первый вариант. Он на секунду задумался, а каково это – быть прогнанным из собственного дома по чьей-то чужой воле? Людей вытравили словно паразитов, заботясь лишь о желании что-то доказать друг другу. Здесь наверняка жили дети и старики, которые просто хотели мира и спокойствия, а их лишили даже такой простой радости. Внезапно из-за угла выскочила небольшая фигура, щуплая и вся в саже, – маленький мальчик возраста Пауля, одетый в лохмотья. Увидев солдат, он вытаращил глаза и не смог даже сдвинуться с места, а просто замер, сжимая в маленьких ручках корзину.

Раздалась команда задержать мальчишку, и два солдата бросились выполнять приказ. А мальчишка даже не убегал. Он стоял на одном месте и не шевелился, испугавшись такого количества людей в форме. Солдаты схватили его за грудки и потащили к унтер-офицеру, и из корзинки мальчика вывалились хлеб и небольшая картофелина. Унтер-офицер, который был особенно падок на крики и шутки над Йозефом, схватил мальчика за руку и поднял ее. Он что-то кричал про шпионство, грязь и гадость. Возможно, он нашел именно такой жалкий и животный способ напомнить всем о власти и перенаправить страх в злость даже к ребенку. А, возможно, он уже давно превратился в животное, которому было свойственно кидаться на слабых, чтобы самому не стать в конец пищевой цепи. Пока унтер-офицер кричал на ребенка, не обращая внимания на его слезы, называл его французской жабой, подошел командир, с пренебрежением глянул на мальчика и отдал приказ заканчивать. Унтер-офицер растянулся в улыбке и повернулся к солдатам, надеясь отыскать там желающих. Йозеф вздрогнул и приоткрыл рот, чтобы сказать хоть что-то. Нельзя было этого допустить. Разве было правильно позволить солдатам расстрелять ребенка? Разве Йозеф допустил бы, чтобы такое случилось с Паулем? Но он не успел ничего сделать, потому что Эрих грубо сжал его локоть до боли.

– Молчи, – его шепот ледяной и срочный. – Он пристрелит тебя рядом с ним. Это не спасет мальчика. Это бессмысленно.

В этот момент два солдата, не дождавшись добровольцев, грубо схватили мальчика под мышки и уволокли его за ближайший сарай. А он даже не кричал, но наверняка понимал, что происходит. Мальчик не вырывался, а просто тихо и по-детски всхлипывал. Раздался один-единственный короткий хлопок пистолетного выстрела, который казался громче разрыва снаряда из-за давящей тишины деревни. Солдаты переглянулись. Кто-то нервно переступал с ноги на ногу. Кто-то усмехался, пытаясь скрыть напряжение. И ни один не сделал ровным счетом ничего.

И все продолжилось дальше. Колонна двинулась прямо мимо сарая, и солдаты, из стыда или отвращения, старались всячески не смотреть в ту сторону. А Йозеф не мог не смотреть. Это казалось ему оскорбительным и слишком бездушным. Нельзя было допустить убийство ребенка, а потом сделать вид, будто ничего не было. Йозеф смотрел на маленькое бездыханное тело в грязной луже, он видел его лицо, измазанное в саже, и светлые дорожки от слез на бледных щеках. Йозеф не мог дальше идти. Ноги подкашивались сами собой, а голова закружилась. Он остановился у забора, и его стошнило. Стало невыносимо противно от самого себя и своей никчемности, которая теперь стоила целой жизни.

– Зепп, – Эрих положил руку на плечо Йозефу, но тот сбросил ее с себя и отшатнулся.

– Не трогай меня, – он оскалился. – Это был ребенок. Не шпион, не солдат. Просто ребенок. Это было убийство. А мы просто стояли и смотрели. Мы ничего не сделали, чтобы спасти его. Как это называется по твоему Шопенгауэру? Это он оправдает?

– Нет. Ничто это не оправдывает. Моя философия лишь объясняет, что такие, как эти офицеры, руководствуются не разумом, а животным страхом и глупостью. Я не остановил его, потому что это привело бы к расстрелу нас обоих. Это не оправдание. Это факт. Иногда выжить – уже акт сопротивления.

– Хватит. Меня сейчас снова стошнит уже от твоих слов, – Йозеф отмахнулся, а потом поднял взгляд на Эриха и поджал губы. – А если бы там был я? Если бы меня решили расстрелять за неповиновение?

– Это не одно и то же, – Эрих удивленно вскинул брови.

– Нет, это одно и то же. В чем между нами разница? В том, что я ношу форму? Эрих, он был ребенком! – Йозеф усмехнулся, но это скорее был нервный смешок. – Если бы приказали отвести меня за этот сарай, ты бы тоже оказывал акт сопротивления тем, что сжимал бы чью-то руку и просил молчать?