Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 30)

– Дыши. Давай, со мной. Вдох и выдох. Дыши, Зепп. Давай вместе.

Эрих дышал нарочито глубоко, чтобы Йозеф послушался и сконцентрировался только на дыхании. Через несколько секунд паника отступила, и Йозеф наконец-то смог посмотреть на Эриха, боясь встретиться в его глазах с усмешкой или упреком, которые и без того преследовали Йозефа ото всех, кроме одного человека. Но в его глазах не было злости или упрека, там была лишь решимость защитить.

Через минуты все стихло. Атака захлебнулась, а французы отошли на свои позиции. Свист пуль стал гораздо реже, а артиллерия перенесла огонь куда-то дальше. Бой закончился так же внезапно, как и начался: звуки оружия сменились голосами и криками раненых, а запах жженой травы пришел на смену запаху пороха. Йозеф все так же сидел в грязной воде и дрожал то ли от страха, то ли от холода. В голове все еще не укладывалось то, что он, и правда, жив. Это все казалось даже смешным. Йозеф и пережил это сражение. Удивительно. Рядом, опершись спиной о земляную стенку, сидел Эрих. Он достал из-за пазухи фляжку, отпил и протянул ее Йозефу.

– Вот видишь, – его голос снова стал спокойным, но хрипота все равно придавала ему усталости, – наша прогулка закончилась. Так будет каждый раз. А потом мы встанем и пойдем дальше.

Йозеф посмотрел на Эриха. Первое сражение закончилось, но не было никакой радости или славы. Йозеф смотрел на свои руки и увидел лишь грязь. Всюду была грязь, запах гари и смерти. От этого не избавиться и оно будет преследовать еще долгое время после сражения. Этим пахла война, а не как ему обещали. Йозефу говорили, что здесь можно доказать свое мужество и показать смелость, а он только пропитался насквозь смертью, гнилью и порохом. Йозеф не понимал, как можно в этих условиях думать о чем-то, кроме собственной жизни, хотя и это у него плохо получалось. Сохранение его жизни оказалось даже не его заслугой, что уж говорить о подвигах. Если бы одним вечером Йозеф не встретил своего ангела-хранителя, то уже давно стал просто телом, неизвестным солдатом, чье тело даже не отправили бы семье, а просто оставили на поле боя. Если бы не Шопенгауэр, Йозеф бы стал просто одним из имен погибших. Если бы не Эрих, он был бы мертв.

Вернувшись в землянку, Йозеф исполнил свое обещание. Он написал Фриде: «Спасибо за оберег», а потом начал рисовать. А рисовать в такое время он мог только одно, и этим одним был Эрих. Йозеф был жив. Эрих тоже был жив. Но теперь имело значение лишь то, что вся эта война, землянка и сражения вызывали не только тошноту. Теперь война сама по себе вызывала отвращение и ненависть. А с таким настроем было невозможно находиться на ней.

20. Марта и чертовщина

Одним вечером Марта убрала сборник сказок братьев Гримм на полку и принялась готовить детей ко сну. Крыс и Шершень жили в одной комнате на втором этаже, Мухе они обустроили комнату по соседству, а Клаус с Мартой – на первом, где и остановились в свой первый день. Марта уже хорошо выучила, что Крыс лучше спит, если ему подоткнуть одеяло и зашторить окна, чтобы луна не освещала комнату. А еще обязательно поговорить с ним тихо и медленно, чтобы он успокоился и начал засыпать. Обычно Марта рассказывала ему, какие у них планы на завтрашний день, чем ему и Шершню предстоит заняться. И самое главное, что у них все хорошо и завтра будет только лучше. Крыс кивал Марте, улыбался, а потом незаметно проваливался в сон. С Мухой все было проще, она и сама прекрасно справлялась с тем, чтобы уснуть. Только если заболевала, то просила, чтобы Марта посидела с ней подольше и погладила по голове после горького лекарства. А в обычные дни от Марты требовалось лишь поцеловать ее в макушку светлых волос и укрыть одеялом. Муха требовала много внимания и любви к себе, но никогда не озвучивала это, а просто смотрела на Марту большими глазками и надеялась, что она все прочитает и увидит в них. Сложно было не прочесть, когда девочка тут же становилась ласковой и нежной, если ее покрепче обнять и подольше с ней поговорить. Клаус ложился спать сам, еще до прихода Марты в комнату. Он забивался в угол на маленькой деревянной кроватке и утыкался носом в подушку, будто бы сворачиваясь в клубок. Марта гладила его по светлым кудряшкам, когда он уже крепко спал, и тоже шептала о том, какой у них завтра будет замечательный день. Шершня ей не нужно было укладывать спать. С ним был совершенно иной ритуал ночных посиделок на крыльце или кухне. Иногда они о чем-то говорили, иногда просто молчали и пили тусклый травяной чай, но это уже тоже стало своеобразной традицией, которую они не смели нарушать, даже если день был тяжелым.

В этот вечер Марта читала книгу, а Шершень просто молча сидел рядом с ней, словно охранял эти призрачные минуты покоя и тишины для Марты. Он уже прикрыл глаза и задумался о чем-то, но все равно продолжал сидеть рядом, как самый преданный пес. Они молчали уже около часа, но так и не уходили с кухни, потому что это был единственный час спокойствия и тишины. Марта не задавала вопросов Шершню, не прогоняла его спать и не пыталась завязать диалог в такие минуты. Она просто изредка бросала на него взгляд, а когда он начнет совсем со стула валиться, тогда и скажет, что устала и можно идти спать. Но пока Шершень сам выбирает и остается с ней в такой непривычной близости, Марта не станет его гнать. Тут тишина прервалась скрипом ступеней на лестнице, и Марта с Шершнем одновременно вскинули голову, чтобы увидеть источник шума. Дети никогда не вставали посреди ночи и всегда спали крепко, поэтому ночной шум был в новинку. Ни Марта, ни Шершень не поднялись с места, а просто ждали, пока тот, кто проснулся, сам придет на кухню. Но на кухню никто не пришел, а шум с лестницы затих. Марта посмотрела на Шершня, и тот просто молча пожал плечами. Дом был старым и жутким, поэтому периодически скрипел и выл просто от старости. По крайней мере, так Марта сказала Крысу, когда тот начал жаловаться на шорох в подвале. Спустя несколько секунд тишины раздался хлопок, и теперь уже Марта с Шершнем не просто вскинули голову, а подорвались с места, потому что это хлопнула входная дверь. В прихожей никого не оказалось, а значит, кто-то вышел наружу. Выглянув в окно, Марта и Шершень заметили Муху, которая в одной ночной рубахе удалялась от домика. За окном была поздняя ночь, и только полная луна освещала город, как сотня фонарей. Молчаливым сговором Шершень с Мартой решили следовать за ней, но не мешать. Мало ли, Муха решила вернуться к семье, а они вообще-то никого у себя не держали.

Отчего-то они решили не окликать Муху и не спрашивать, куда и почему она уходит. Отчего-то они решили, что будет достаточно просто убедиться, что с ней все в порядке. Через несколько минут пути, когда они уже прошли рынок и приближались к соседней улице, Марта обратила внимание, что Муха очень странно идет. Она двигалась будто марионетка, ее движения были резкими, рванными, и она спотыкалась о собственные ноги. Уже тогда у Марты закрались сомнения, а все ли в порядке. Лица Мухи они не видели и были слишком далеко, чтобы рассмотреть что-то помимо походки. Марта посмотрела на Шершня, и ничего благоприятного в его взгляде не нашла – он тоже сомневался и был напуган происходящим. Муха остановилась у одного из обветшалых домов и так же медленно и рвано направилась внутрь. Марта с Шершнем не стали следовать за ней, а подошли к окнам, чтобы увидеть, зачем же все-таки маленькая девочка пришла сюда ночью.

Дом был совсем маленьким и старым, и Марта сразу поняла, что жили там не богатые люди, а с достатком чуть больше, чем у Марты и детей. Сначала было тихо и темно, и даже прищурившись, невозможно было что-то рассмотреть. Тогда Марта решила, что Муха всего лишь решила вернуться домой, к своей семье. Но потом на кухне замелькали тени и послышались громкие, искаженные звуки. Луна, будто бы смиловалась и заглянула в окно старого дома, чтобы осветить картину Марте и Шершню. И под покровом луны они увидели Муху. Вся она была в крови, а оскал на лице напоминал скорее звериный. Только теперь они смогли разглядеть ее лицо. Оно больше не было таким бледным и хрупким. Ее дикие, стеклянные глаза метались по комнате, а изо рта текли слюни и кровь. Шершень тут же прижал руку ко рту Марты и вдавил ее в стену, чтобы та не кричала и не выдавала их присутствия.

В углу комнаты лежало женское тело с неестественно вывернутой головой и не подавало признаков жизни. В руке Мухи, от света луны, блеснул мокрый от крови чугунный ухват, забитый волосами. Муха стояла посреди комнаты, и взгляд ее метался по стенам, но никак не мог сосредоточиться на окне, чтобы заметить Марту и Шершня. Ее плечи вздымались от тяжелого дыхания, а руки дрожали так, что едва ли держали ухват. За спиной Мухи мелькнула тень, и она тут же выпрямилась и оскалилась, чувствуя себя хищником на охоте. На кухне появился невысокий мужчина и попытался схватить Муху, но она ударила его ухватом в живот, а потом запрокинула голову и нечеловечески завопила. Мужчина пытался отползти от нее как можно дальше. Марта видела в его глазах ужас и такой страх, какого никогда прежде не встречала. Он что-то бормотал себе под нос, но его слов было не разобрать из-за стекла. Муха откинула ухват в сторону, словно он ничего не весил, а потом напрыгнула на мужчину и вцепилась зубами ему в шею. Как бы сильно мужчина ни пытался оттолкнуть от себя Муху, она не отцеплялась и только сильнее вгрызалась. Кровь брызнула ей в лицо и залила пол кухни, а глаза мужчины закатились. Только когда тело обмякло и перестало сопротивляться, Муха отдернулась и посмотрела ему в лицо. Она рычала, чавкала как голодный щенок. Она облизывала кровавые губы и тоненькими пальцами хваталась за плечи мужчины. Муха напоминала животное, которое еще не достаточно наигралось со своей жертвой и все надеялось ее оживить, чтобы позабавиться еще. Ее маленькая грудь ходила ходуном, а глаза больше не казались звериными – они были пусты. Муха села посреди кухни на корточки и обхватила колени руками. Она покачивалась из стороны в сторону и смотрела в одну точку, но будто бы ничего перед собой не видела.