Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 29)
Но Эрих не изворачивался, а с удовольствием рассказал все Йозефу. Эриху было всего двадцать пять, и был он немногим старше Йозефа. Вырос он среди книг. Домашняя библиотека отца и мамина работа учителем привили ему глубочайшую любовь к чтению как к способу понимания мира. К моменту призыва Эрих был младшим преподавателем истории и литературы в той же гимназии, где когда-то учился сам. Он видел в истории и философии не набор дат и имен, а инструкцию к человечеству. Это все придавало ему спокойную, почти отстраненную печаль. Эрих рассказал, что видел глупость и трагедию происходящего еще до того, как все началось. Как и всех, его призвали по мобилизации. Для него, патриота не империи, а идеи Германии как земли поэтов и мыслителей, это был акт глубочайшего предательства этой самой идеи. Он не был ярым пацифистом, но видел в этой войне не национальный триумф, а шаг назад в варварство, торжество прусского милитаризма над разумом. Он пошел на войну не с радостью, а с чувством долга, граничащим с фатализмом – как человек, видящий надвигающийся поезд, но неспособный сойти с рельсов. Эрих рассказал, почему выбрал именно Шопенгауэра в качестве литературы на войну. Философия пессимизма, принятия страдания как данности и поиска спасения в интеллектуальной отстраненности оказалась для него идеальной психологической защитой. Эрих никогда не читал, чтобы забыться. Он читал, чтобы осмыслить абсурд, в котором оказался.
– Ты поэтому такой спокойный? Ничего не боишься? – Йозеф повернулся на Эриха. – Говорят, скоро придет приказ выступать. А ты спокоен, как и в первые дни.
– Конечно же, боюсь. Только идиот не будет бояться здесь. – Эрих мягко улыбнулся. – Нужно просто знать, что делать со своим страхом.
– И что же делать?
– Принять его. Позволь ему быть. Не пытайся его задавить. Представь, что твой страх – это не враг, а испуганная птичка, которая сидит у тебя на плече и дрожит. Ты не можешь его выгнать, но ты можешь не дать ему управлять тобой. Дыши глубже. Смотри не в темноту, а на звезды. Они ведь никуда не делись. – Эрих указал рукой на просвет в облаках. – Страх – это реакция тела. А твой разум, твоя душа – они свободны. Не позволяй телу диктовать им условия.
– Ты и, правда, идеальный. С ума сойти.
– Не выдумывай. – Эрих снова улыбнулся и потрепал Йозефа по волосам.
Утро началось с приказа, который зачитал по роте капитан: «Получен приказ о наступлении. Цель – охват и сковывание французских сил у Меца. Выступаем в шестнадцать ноль-ноль. Получите усиленный паек и боеприпасы». В землянке тут же воцарилась тишина, и она была тяжелее и гуще любых криков. После минуты давящей и отвратительной тишины поднялся гул голосов, напоминающий пчелиный улей перед грозой. Следующие несколько часов стали похожими на бесконечный и лихорадочный поток обязанностей, лишь бы занять руки и мысли, чтобы не думать о грядущем вечере. Больше всего времени заняла чистка оружия, с которой у Йозефа и так были натянутые отношения. Но теперь нужно было подойти к этому особенно тщательно. Каждый патрон проверялся на осечку, а стволы винтовок чистились с особым рвением. Эрих наблюдал за тем, как Йозеф чистил винтовку, чтобы он точно все сделал правильно, и небольшая ошибка не стоила ему жизни. Все лишнее – письма, фотографии, личные безделушки – упаковывалось и складывалось в вещмешки, которые должны были остаться в обозе. На себе оставляли только необходимое: оружие, патроны, штык-нож, плащ-палатку, флягу, котелок и сухой паек. Самым тяжелым оказалось сесть и написать письма домой. Многие солдаты сели писать свои последние письма, и даже грубый вальхакер, который любил посмеяться над Йозефом, с особой нежностью выводил слова карандашом. Йозеф просидел над бумагой дольше положенного, но все казалось ему до ужаса абсурдным. Как ему описать все, что происходило и что будет правильным сказать? Когда пришло время заканчивать, Йозеф все-таки написал несколько строк:
Гул артиллерии на горизонте стал ближе и громче. Теперь это были отдельные, четкие раскаты, иногда сливающиеся в короткую канонаду. Через их позиции начали двигаться другие части: кавалерийские разъезды, артиллерийские батареи, занимающие новые позиции. Лица у всех были озабоченные, сосредоточенные, больше не было никаких шуток. К привычным запахам лагеря добавился резкий запах жженого пороха, который ветер доносил с передовой. И Йозеф снова поежился.
Ровно в четыре часа прозвучала команда: «Построиться! Рота, на выход!». Солдаты, как один, тяжело поднялись. Звякнули затворы винтовок – последняя проверка. Ранцы с грохотом надели на спины. Они построились в колонну. Йозеф встал рядом с Эрихом. Он дышал часто и поверхностно, сердце колотилось где-то в горле, а рука, сжимавшая винтовку, была мокрой от пота, и снова начало невыносимо тошнить. Йозеф сжал в нагрудном кармане маленький камешек Фриды и медленно выдохнул. Фрида странная и причудливая. Ее оберег должен был сработать. У чудаков все работает.
Колонна тронулась. Они шли походной колонной, друг за другом, сначала по проселку, потом свернули на разбитую дорогу. Справа и слева тянулись поля, уже тронутые приближением осени. В обычной жизни это был бы красивый вечер. Но сейчас красоты не существовало. Была только спина впереди идущего солдата, грохот сапог по щебню и тот самый, нависающий гул, который становился все громче. Но даже так Йозеф задержал взгляд на полях, думая о том, что если вернется живым, то обязательно что-нибудь нарисует. Даже если руки не будут слушаться. Даже если не останется рук. Йозеф шел, уставившись в серую шинель Эриха перед собой. Внезапно Эрих, не оборачиваясь, протянул назад руку с открытой флягой.
– Глотни. Только немного.
Йозеф взял флягу, сделал глоток. Ром обжег горло, но помог прочистить голову.
– Спасибо, – прошептал он.
– Дыши ровно, – так же тихо ответил Эрих, все не оборачиваясь. – Считай шаги. До тысячи, а потом снова. Мы просто идем на прогулку. Все остальное – потом.
Это был их последний островок нормальности, друг, идущий впереди, и счет шагов, который должен был отгородить их от того ада, что ждал впереди, у стен Меца. Йозеф сосредоточился на спине Эриха и начал считать: «…сорок три, сорок четыре, сорок пять…». Это был его единственный якорь, спасающий от паники и отвратительной тошноты.
***
Их рота залегла на краю поля, изрешеченного воронками. Как только раздалась команда «Огонь!» начался настоящий ад, и Йозеф решил, что умрет в самом начале от страха и ужаса, который сковал его тело. От шума заложило в ушах, и стало не просто громко, а физически больно слышать треск собственных винтовок, сливающийся со звуком французских шаспо, и визг артиллерийских снарядов. Этот визг заставлял инстинктивно вжимать голову в плечи, пока не раздастся грохот разрывов, от которого подкашивались ноги. Все вокруг было в дыму, и казалось невозможным разглядеть хоть что-то дальше десяти шагов. Йозеф видел перед собой только силуэты и частые вспышки выстрелов, мигающие вдали. Он замер от ужаса и прижал винтовку ближе к себе. Йозеф не мог стрелять, и его пальцы окоченели на холодном металле, не мог сделать шаг и даже пошевелиться, словно этот безликий механизм, пожирающий жизни людей, уже загипнотизировал его и приготовился сожрать.
Он больше ничего перед собой не видел, и все звуки стали далеким гулом в голове. Йозеф почувствовал, что из ядра сражения его в одно мгновение унесло куда-то далеко-далеко, и вот он уже очутился дома, с семьей. Лишь далекий грохот хоть немного напоминал об этом кошмаре, но перед глазами была мама, Ида и два малыша, которые широко улыбались Йозефу. Он и сам им улыбался. Сейчас Йозеф пожалел, что так мало времени проводил в семейном кругу и все пытался сбежать куда-нибудь подальше в поля, чтобы побыть в тишине и зарисовать новый закат. Сейчас он бы отдал все на свете, чтобы провести с родными хотя бы минуту взамен на час времени здесь. Йозеф зажмурился, чувствуя, что долго так не простоит на одном месте. Ему не позволят так долго стоять, и непременно убьют, как легкую мишень. И будет всем плевать, что эта мишень сама в ужасе и не представляет совершенно никакой опасности. Йозеф слышал крики сквозь звонкий гул взрывов, но не мог разобрать слов. Теперь он по-настоящему был бесполезен и напоминал скорее марионетку, которая упадет туда, куда ее отбросит. Крики становились все громче, и тут Йозеф почувствовал, что его куда-то отбросило. Только теперь он смог открыть глаза и прийти в себя, но увидел перед лицом Эриха.
– Я же сказал, ложиться! – Впервые за все время Эрих повысил голос.
Йозеф осмотрелся. Они лежали на дне воронки, заполненной мутной жидкостью. Именно эта ледяная жидкость вернула Йозефа к реальности и придала бодрости. Только вот из-за такого внезапного возвращения его мигом окатил ужас и паника. Он и правда сейчас мог умереть. И непременно умер бы, если бы Эрих не схватил его за пояс шинели и не бросил их обоих в эту воронку. Пока Йозеф осознавал все произошедшее, Эрих все еще пытался отстреливаться из-за края воронки, а когда он вернулся к Йозефу, то схватил его за плечи и посмотрел прямо в лицо. Взгляд Йозефа метался из стороны в сторону и Эрих никак не мог поймать его, но теперь он хотя бы слушал, теперь он хотя бы был в безопасности.