Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 28)

На завтрак им выдали паек. Йозеф тут же отсел в сторону, чтобы понаблюдать со стороны за остальными и оказаться вне поля зрения, чтобы за ним вдруг тоже никто не наблюдал. Кто-то из старослужащих варил на жаровне кофе – густую, черную, горькую жижу из ячменя и цикория. Хлеб был темный, твердый как камень. Его нужно было размачивать в кофе, чтобы не сломать зубы. Йозеф пытался есть, но комок в горло не лез. Казалось, что сил не хватало даже на такие обыденные вещи, и он чувствовал, что из него выбили все доброе и хорошее еще утренним пинком. Йозеф ясно понимал, что это все только начало и через какое-то время ров, крики офицеров и твердый хлеб станут для него привычными вещами, но мысль об этом страшила его сильнее, чем вероятность больше не вернуться домой.

Остальной день пролетел слишком быстро, чтобы задуматься об отвратительности этого места. Началось все строевой подготовкой, бесконечными приказами: «Равняйсь! Смирно! Кругом!» и такими же бесконечными ошибками Йозефа из-за того, что он все еще был напуган, не привык и, более того, не хотел привыкать. Учения с винтовкой оказались не лучше. Никогда прежде он не держал в руках оружия, и теперь его пальцы деревенели, роняли патроны, а игольчатая винтовка казалась все тяжелее и тяжелее. И снова крик унтер-офицера о том, что из Йозефа стрелок, как из свиньи балерина, и что если он еще хоть раз уронит винтовку, то его отправят чистить сортиры всей роты. Он мог бы прислушаться и сильнее стараться, чтобы больше не нарываться на ругань, только вместо приказов в голове звенела мысль о том, что в этом грязном и жестоком месте ему и суждено умереть.

После обеда его поставили на пост на два часа. Нужно было стоять неподвижно у бойницы, вглядываясь в ничейную землю перед траншеей – полосу, изуродованную воронками и колючей проволокой. Каждый кустик казался подозрительным, и с каждой минутой Йозеф был близок к панике, что еще немного – и он ошибется, проглядит или, наоборот, нагонит ужаса. От напряжения ныла спина и ужасно затекали ноги. К концу поста голова начала гудеть от путающихся мыслей: он то думал о родном доме и семье, то с ужасом представлял, что вот-вот увидит приближающегося врага. После поста им дали якобы «свободное время». Но свободного времени здесь не было. Йозеф видел, что делали остальные, и понимал, что нужно было чистить оружие, амуницию, зашивать порванную форму. Он неумело возился со своим игольчатым штыком, пытаясь отскоблить грязь. Рядом вальяжно расположился вальхакер6 и, поплевывая, наблюдал за его мучениями, не предлагая помощи. Йозеф уже понял, что здесь каждый сам за себя и помощи ждать не стоит. Только вот все равно становилось еще более тошно от того, что он даже сам себе не мог помочь.

Несколько дней тянулись однообразно, тоскливо и сыро так, что Йозеф чуть не сбился со счета. Каждый день один и тот же хлеб, одни и те же крики, одни и те же занятия и одна и та же тошнота от подъема и до отбоя. Йозеф чувствовал, что сходил с ума, и единственное, что держало его на плаву, – блокнот, в котором он, хотя бы перед сном, делал зарисовки. Но не те, что обещал Фриде. Йозеф пытался по памяти рисовать пейзажи родного города, чтобы так чувствовать себя там, вместе с семьей. Из-за изнурительной работы, руки покрылись мозолями и царапинами, так что рисовать казалось намного труднее, чем раньше. Все линии выходили рваными и кривыми, а сделать их так, как нужно, никак не получалось. Йозеф все пытался нарисовать силуэт одного из спящих солдат, но выходило ужасно, и он решил отложить эту идею. Он оглядел землянку. Солдаты, красные от напряжения и жара печурки, курили, играли в карты и смеялись, умело находя повод в таком месте, а другие мирно спали, укрывшись своими шинелями.

Но тут Йозеф зацепился взглядом за человека, который так же сидел в стороне. Тот парень – его Йозеф уже видел, запомнил бледное, спокойное лицо и не по-солдатски внимательные глаза – сидел, прислонившись к бревенчатому подпорку, и читал. Он читал маленькую, потрепанную книгу в кожаном переплете, полностью отрешившись от окружающего хаоса, и время от времени его губы тронула чуть заметная, ироничная улыбка. Это чтение выглядело таким же естественным и необходимым, как для других – курение или игра в карты. Йозеф не мог оторвать глаз. Он видел, как свет коптилки золотит корешок книги, и ему дико, до боли в груди, захотелось нарисовать этого человека. Но, глянув в неудачные попытки за этот вечер, Йозеф отложил эту задумку, только вот желание хоть что-то сделать, никуда не пропало. Он не осознал, как встал и сделал несколько шагов через землянку, переступая через ноги и вещмешки. Он остановился перед читающим солдатом, не зная, что сказать, и почувствовал себя полным идиотом. Парень взглянул на Йозефа и удивленно приподнял брови.

– Я могу чем-то помочь? – его голос был низким, спокойным, без тени раздражения, к которому Йозеф уже начал привыкать.

– Я… просто… простите, хотел спросить у вас, что вы читаете?

Солдат снова улыбнулся, но уже не прочитанному, а Йозефу. Он развернул книгу корешком себе и прочитал Йозефу название.

– «Афоризмы житейской мудрости». Шопенгауэр.

– Мудрость? Здесь? – Йозеф нервно усмехнулся. – Что он пишет?

– Да, здесь. – Парень внимательно посмотрел на Йозефа, и в его глазах мелькнуло понимание. – Он пишет, что главная задача человека – не стать счастливым, а преодолеть страдание. Что счастье – это всего лишь временное отсутствие боли. А поскольку страдание – это основа жизни, то умный человек выстраивает свою жизнь не в погоне за призрачным счастьем, а в попытке минимизировать глупость и боль вокруг себя. – Он помолчал, давая Йозефу впитать эти слова. – Вот видишь вон того? – Парень кивнул в сторону унтер-офицера, который на улице орал на кого-то. – Он несчастен, потому что полон глупости и злобы, которые сам же и порождает. И он пытается сделать больно другим, чтобы заглушить свою собственную боль. Шопенгауэр советует держаться от таких подальше. Сохранять внутреннюю тишину. Находить ее в таких вот вещах. – Он легонько потряс книгой.

Йозеф замер, думая о том, что рассказал ему незнакомый солдат. От этих его слов, почему-то стало так легко, как не было еще ни сразу с приезда сюда. Хотелось подольше сохранить эту легкость и оставить внутри для нее особое место, спастись из этого хаоса хотя бы благодаря книге или благодаря незнакомому солдату.

– Меня Йозеф зовут, – выдохнул он, и почему-то собственное имя прозвучало до ужаса жалко.

– Эрих, – ответил тот и подвинулся на своем ящике, освобождая место. – Садись. Если хочешь, я могу почитать тебе вслух. Здесь есть один пассаж о пользе одиночества, который кажется мне сейчас особенно уместным.

Знакомство с Эрихом стало для Йозефа спасением. Он нашел себе того самого человека, который понимал его ужас, но не способствовал его росту. Эрих был спокоен всегда, и благодаря этому успокаивался и Йозеф. Каким-то случайным образом, после того вечера и Шопенгауэра они стали всюду ходить вместе. Точнее, Йозеф ходил за Эрихом, потому что больше никого не знал, а Эрих был не против. От глупостей Йозефа, конечно, Эрих не спасал, и он все также ронял винтовку, медлил на построении и выслушивал ругань и крики от унтер-офицера о том, какой Йозеф бездарный. Это расстраивало Йозефа, и он каждый раз чувствовал себя бесполезным и жалким. Обстановка дома и ссоры с отцом никогда не заставляли чувствовать его себя так отвратительно. Дома Йозеф списывал все на личную неприязнь и завышенные требования на фоне Филиппа. Здесь же требования оказывались еще выше, еще сложнее, а наказания все строже. Каждый раз, когда его называли баварским теленком или свиньей, хотелось удавиться и не попадаться на глаза сослуживцам, которые становились свидетелями. И только Эрих после всех унижений подходил к Йозефу, опускался перед ним на корточки и подавал руку, чтобы помочь встать.

– Не обращай на офицера внимания. Его мир ограничен длиной штыка и громкостью собственного крика. Он не понимает, что сила бывает разной.

– Какая еще сила? Сила идиотизма или неуклюжести? Тогда да, тогда я мастер, – Йозеф фыркнул, но принял помощь.

– Физическая сила – самая примитивная, – спокойно сказал Эрих. – Ею обладают быки и медведи. Ты же видел, как ломаются здесь «сильные»? Первый же артобстрел – и они рыдают, как дети. А знаешь, какая сила самая крепкая? – Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. – Сила духа. Сила не сломаться внутри, когда ломается все снаружи. Сила видеть прекрасное в этом уродстве. – Он указал на блокнот Йозефа. – Вот твое оружие. Ты не разрушаешь, ты создаешь. И после этой войны от этого офицера не останется ничего, кроме горла, сорванного на крике. А от тебя – могут остаться эти рисунки. Кто из вас сильнее?

– Да, наверное. В твоих словах мои слабости и ничтожность становятся прямо даром свыше, – он улыбнулся, надеясь перевести разговор о своих недостатках в шутку.

– Ты давно не рисовал? Почему так?

– Руки не слушаются. Да и не знаю, что здесь рисовать.

– Попробуй видеть красоту даже в хаосе. Ты умеешь, я знаю.

И все-таки Йозеф был убежден, что Эрих видел его куда лучше, чем тот являлся на самом деле. Несмотря на все, что Йозеф рассказал ему о семье, о своей борьбе с волей отца и нежеланием взрослеть, Эрих все равно поддерживал его и продолжал говорить Йозефу о том, какой он молодец. Это избавляло от тошноты и придавало сил. В одну из ночей, когда их вдвоем поставили на караул, Йозеф решил разузнать что-нибудь и об Эрихе. А то все дни до этого он знал лишь то, что Эрих умный и любит Шопенгауэра. Отчего-то Йозефу казалось, что Эрих будет всячески изворачиваться и окажется, что за спиной у него есть какая-нибудь жуткая история, в которой он был злодеем. Йозеф верил, что не бывает таких идеальных людей. Он никогда не встречал таких. Каждый человек должен оказаться в чьей-то истории злодеем.