Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 27)
Она проникалась родительской любовью и теплом к Шершню, когда он молча делал все, о чем просила Марта, не задавал вопросов даже на бредовые идеи и словно все еще выслуживался перед ней за еду и кров. Хотя сама Марта уже давно считала своей семьей. Какой еще человек согласится несколько месяцев выискивать редкие растения по лесу поздним вечером, если не семья? Оказалось, что белладонна росла под каменистым холмом возле соседнего городка, до которого добираться пешком нужно было несколько часов. Шершень сразу же сказал, что пойдет вместе с Мартой и одну ее не пустит, но тогда встал вопрос: с кем оставлять трех детей, когда самому старшему из них было всего девять? Рисковать и просить присмотреть за ними кого-то из соседей они не стали. Шершень несколько дней устраивал Крысу экзамен, как не спалить дом и выжить одним, пока они с Мартой будут в дороге. Благо было лето: топить печь не нужно, и было много еды с участка, чтобы детям не умереть с голода. Крыс ужасно разгордился, что его оставляют за главного, и со всей внимательностью слушал наставления от Марты и Шершня, чтобы взяться за это ответственное дело. С надеждой на лучшее Марта и Шершень ушли, а дети остались одни дома.
Когда рядом не было ни Крыса, ни Клауса, ни Мухи, Шершень внезапно превращался из серьезного и настороженного молодого парня в еще одного ребенка. По дороге он пинал камешки, жевал соломинку и рассказывал Марте про трактир, в котором помогает таскать бочки с пивом. Тот день выдался теплым, и на солнце глаза Шершня впервые казались не черными, а медово-карими, такими как у маленького щенка. С собой в дороге Марта испекла лепешки, и через два часа дороги они остановились на перерыв и обед. Лепешки были уже холодными, и не помогло даже полотенце, в которое Марта их обернула, но в чистом поле даже такая еда была в радость.
– Что с тобой? Заболела? – Шершень откусил кусок теста, а потом нахмурился и заглянул Марте в лицо.
– Почему? С чего ты взял?
– Ты не помолилась. Либо с тобой что-то не так, либо нас ждет небесная кара за такой проступок. Как же теперь мы будем жить? – Он наигранно вздохнул.
– Ну и чего ты ерничаешь? – Марта цокнула. – Мы в таких условиях, что теперь не до молитв. И не нужно говорить, что и дома мы не в лучших условиях! Я просто хочу сохранить иллюзию, что у нас все хорошо и мы самая обычная семья, а не побитые жизнью люди, которые бьются друг к другу, лишь бы не замерзнуть.
– Я не знаю, как бывает в обычных семьях. Я знаю, что от таких иллюзий нам ни горячо, ни холодно. А если появляется кусок хлеба, то нужно хвататься за него быстрее и благодарить только самого себя, что он вообще появился, – Шершень развалился на траву. – Да и что толку от этих благодарностей? Ими живот не набить. Благодарить нужно не словами, а делом. Чтобы была хоть какая-то польза.
– Польза есть от каждого. Иногда она просто в том, что человек есть. Посмотри на Клауса. Думаешь, если бы он не помогал мне с мытьем тарелок, я бы его меньше любила?
– Он – твоя кровь. Это другое, – Шершень посмотрел на Марту. – Любовь можно либо получить по факту рождения, либо заслужить.
– Ты сделал уже многое для того, чтобы тебя любили. Мы живем под одной крышей уже почти два года, и я считаю тебя тоже своей кровью.
– Не сравнивай. Это нормально, что ты любишь Клауса сильнее всех нас. Это нормально, что ты всегда будешь выбирать его, как бы мы ни изворачивались. Я не прошу у тебя другого. Но и ты не давай надежду, что что-то может быть иначе. Я замерзал задолго до тебя, как и остальные. Мы рады даже угольку тепла. И не нужно обещать нам пожар. – Шершень поднялся на ноги и чуть ли не убежал вперед. – Пошли уже, а то и завтра не вернемся.
Марта еще несколько секунд смотрела ему вслед и только потом пошла. Шершень говорил правильно, только вот Марте от этого не было лучше. Сравнивать их с Клаусом и правда было опрометчиво, но дело было далеко не в крови. И Марта не могла рассказать Шершню, в чем на самом деле была проблема. Она и самой себе все еще в этом не признавалась. Пока время есть, можно было отсрочить эту честность.
Когда Шершень и Марта вернулись с белладонной, было раннее утро. Дом был в порядке, а дети спокойно спали в своих кроватях. Шершень улыбнулся и сказал, что выпросит у знакомого торговца несколько леденцов за то, что они выжили и не спалили дом. Сами они уснули сразу же, свалились без задних ног в постели, не думая ни о завтраке, ни о травах. Следующим шагом было отыскать мандрагору, но тут Марта уже знала заранее, что самим ее не найти и придется с кем-то торговаться. До завершения эликсира оставалось совсем немного, и большая часть пути была уже пройдена. Марта спала и видела, как ее дети больше не болеют. Она видела, как все они в безопасности и любви еще, по крайней мере, до определенного дня. А что будет потом, ей было неважно. Она точно не хотела думать, что с ними со всеми будет через это время, ведь к тому времени Марта должна будет закончить то, что ей поручили.
Сам процесс создания эликсира оказался еще более нервным, чем сбор необходимых элементов. Марта занималась этим в подвале под покровом ночи под чутким руководством той, кто даровал ей этот рецепт. И
К зиме все было готово, и Марта наконец-то смогла выдохнуть. Она наконец-то смогла сделать перерыв от свиданий в темноте подвала и не появляться там еще хотя бы год. Теперь Марта снова могла вечерами читать детям сказки, расчесывать волосы Мухе и заплетать из них косы, зашивать одежду Крысу и продолжать Клауса читать, а еще больше времени уделять диалогам с Шершнем, даже если в них не было ничего серьезного.
19. Йозеф и тошнота
Их, молодых парней, собранных по всей округе, привезли на железнодорожную станцию где-то в Лотарингии. Название станции было замазано или стерто, ее окрестили уже как-то иначе, но Йозеф так и не услышал, как именно. Он вышел из поезда одним из последних и чуть не упал из-за давки. Было глупо надеяться повидать красивые виды новой страны. Было глупо думать, что здесь он нарисует хоть что-то, что не будет пахнуть смертью и порохом. Здание вокзала было изрешечено пулями, а выбитые стекла валялись на земле вместе с мусором, осколками кирпичей и старыми бинтами. Это было мелочью по сравнению с тем, что ждало его впереди, но даже сейчас стало тошно от видов и запаха. Йозеф даже не сразу смог разобрать, чем так сильно воняло, но увидел неподалеку разлагающийся труп лошади. Этот сладковато-приторный запах смешивался с запахом пота, табака и дегтя. Йозеф поморщился и пошел следом за солдатами, которых уже подгоняли криками офицеры.
Все было таким чужим, агрессивным и темным. Небо было затянуто серой пленкой и будто бы еще дополнительно давило сверху. Йозеф все пытался всмотреться в лица тех, кого привезли вместе с ним и отыскать хоть кого-то, кто так же напуган. Но лица солдат были пустыми и одинаковыми. Все они приняли свой долг – защищать родину – как должное, как самое правильное и единственное верное решение. Словно все эти молодые парни согласились с немым правилом, будто их только и растили для того, чтобы в итоге они пали под гулом взрывов вдалеке от дома. Йозефу до ужаса хотелось верить, что это не так и что он не один. Ему хотелось бы верить, что все это – одна большая постановка на милость офицерам, чтобы в итоге они потеряли настороженность, и тогда маски спадут, и солдаты снова станут самыми обычными людьми.
Йозеф все никак не мог отделаться от чувства, что все они – скот, пригнанный на убой. Толпа молодых парней медленным шагом, опустив головы из-за холодного ветра, шли следом за офицерами к землянкам. Йозеф осмотрелся. Место под землянки было выбрано явно не для комфорта, а для удобства обзора. Вокруг по полю были видны следы недавних боев: изуродованные снарядами деревья, воронки, заполненные мутной дождевой водой, обгоревшие остатки повозки. И снова его ударила дрожь от новой волны осознания происходящего. Теперь его дом – оборудованный окоп, соединенный с другими такими же. Его потолок – накат из свежеспиленных, еще пахнущих смолой бревен и жердей, на которые набросана земля и дерн для маскировки. Теперь его кровать – вырытое в стене углубление, застеленное соломой и плащ-палатками. Внутри было сыро, холодно и темно. Йозеф увидел, как по стенам медленно ползут жуки и мокрицы, а вещи некоторых солдат покрыты плесенью. Тошнота теперь будет ему верным попутчиком в этом новом доме.
Новый день начался с пинка унтер-офицера по ногам и крика: «Подъем, бездельники. Война не ждет». Он поежился от холодной, влажной земли под ним и низкого земляного потолка, пропахшего плесенью и дымом. Йозеф спал, не снимая сапог и шинели, но все равно промерз до костей. Рядом копошились другие солдаты – угрюмые, невыспавшиеся, неразговорчивые. Он для них чужак, «новобранчик», и никто не спешил с ним заговаривать. Йозефа это не сильно смущало. Ему и самому не особо хотелось дружить с этими людьми, а тех, с кем он хотел бы подружиться, здесь не было. Он еще не запомнил мест и поэтому следовал всюду за остальными, словно неразборчивый цыпленок. Первое дело – утренний туалет. Это было унизительно. В углу землянки стояла ржавая бадья с ледяной водой. Умывались они по очереди, брызгая водой в лицо. Бриться оказалось – особой пыткой. Руки дрожали от холода, а кусок мыла выскальзывал. Йозеф старался не задерживать очередь, и поэтому пока спешил, порезал тупой бритвой подбородок. Зубы он почистил пальцем, макая его в соду из своего вещмешка. Потом новая очередь у «рва» – отхожего места, ямы в дальнем конце траншеи, прикрытой рваным брезентом. Запах стоял такой, что перехватывало дыхание. Тошнота. Всюду лишь она.