Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 3)

Пастор был слишком громкий, орган слишком гулкий, а хор слишком трагичный. Фрида сидела на лавочке, прижавшись к Филиппу (потому что с другой стороны сидела Ида, а к ней прижиматься не очень хотелось) и продолжала оглядываться по сторонам. Ей здесь не нравилось, ей было здесь слишком плохо, но и сбежать она не могла. «Нельзя пропускать службы», – так всегда говорила мама, и Фрида верила ей, когда они были в старом городе. Фрида верила, когда окружающие люди не разглядывали их, как свежий кусок мяса, и не шептались за спинами. Здесь все было иначе. Здесь Фрида впервые почувствовала, как стук сердца отражается в ушах, а перед глазами все темнеет. Она уже не слушала ни орган, ни Пастора, ни хор. Фриде показалось, что чем сильнее она вслушивается в эту музыку, тем хуже ей становится. Были бы сейчас у нее в руке ее камешки, так Фрида бы сжала их посильнее, и ей бы стало хорошо.

После службы они, как праведная и счастливая семья, подошли к Пастору, который стоял рядом со своей семьей. Он не сразу обратил внимание, но как только заметил главу семейства, тут же добродушно улыбнулся. Рядом с Пастором стояла невысокая женщина и двое сыновей возраста Йозефа и Фриды. Они сначала переглянулись между собой, а потом посмотрели на своего отца, чтобы повторить его реакцию на новую семью в городе.

– Добро пожаловать, брат во Христе, надеюсь, ваш переезд не был слишком тяжким? – Пастор Иоганн Опфер пожал руку отцу.

– Благодарим вас за гостеприимство и службу, все прошло гладко. – Мама склонила голову и передала Пастору домашнюю выпечку.

– У вас чудные дети. Надеюсь, им будет легко освоиться в новом городе. – Жена Пастора улыбнулась Фриде, и той пришлось тоже улыбнуться в ответ. – Знакомьтесь, наши сыновья – Ганс и Томас. – Тут она посмотрела на Иду и улыбнулась еще шире. – Прекрасное платье, милая, ты сама его шила?

Дальше Фрида не слушала, о чем они говорили. Она смотрела на спину Пастора и рассматривала орган. Для этого ей приходилось слишком высоко задирать голову и даже подниматься на носочки. Если бы она еще хоть чуть-чуть посмотрела выше, то непременно бы упала на спину, привлекая к себе всеобщее внимание. А сейчас внимания Фриде не хотелось, сейчас она должна была оставаться только наблюдателем, чтобы быть готовой к любой опасности. Из разговоров Фрида запомнила, что Иду пригласили на репетицию хора и в рукодельный кружок для девушек при церкви, а Филиппу устроиться работать к подмастерью. После всех любезностей отец с Пастором обсудили места для работы, какую-то Госпожу Бергер, по которой Пастор сильно скорбел, и школу, в которую Фрида и Пауль еще не ходили. Фрида улавливала кусочки этих разговоров и продолжала смотреть по сторонам. Все эти широкие улыбки и доброжелательные кивки не были ей интересны. Ей намного больше нравилось замечать, как краснеет Ида или как Йозеф бросает взгляд на Филиппа каждый раз, когда отец что-то говорит Пастору. Фрида еще не научилась расшифровывать эти знаки, но замечать она уже умела.

Ушли из церкви они тогда, когда Пауль начал хныкать на руках у Иды. Они еще раз обменялись на прощание любезностями, а потом направились в место, которое теперь придется научиться называть домом. Теперь, при свете дня, он не казался Фриде таким уж зубастым и пугающим. По крайней мере, намного меньше, чем кирха. Фрида наклонила голову набок и прищурилась. Если весь город и особенно церковь были ей и ее семье врагами, то новый дом просто обязан стать пристанищем и самым защищенным местом. Теперь у него не было выбора, и Фрида просто обязана заключить с ним эту сделку.

Она забежала домой, достала из-под подушки самый маленький камешек и выбежала на улицу. Фрида пропустила мимо ушей просьбы Иды присмотреть за Паулем – за пару минут с ним ничего не случится, а вот решить вопрос с домом было необходимо сию секунду. Фрида села на корточки у фундамента и зажала камешек в руках. Отчего-то в ее маленькой голове родилась безупречная идея, что все получится и что только так она и ее семья смогут прожить в этом городе счастливую жизнь. Фрида думала, что этим жестом добьется благополучия всем своим близким, но добилась она другого, о чем узнает еще не скоро. Фрида даже не вспомнит, что случилось это все после первой службы в этом городе. Она решит, что это случайность и банальное совпадение. Но у Фриды слишком хорошо получалось закладывать фундамент своей будущей жизни. Она согрела камешек в ладошках и начала приговаривать:

– Я знаю, что мы для тебя чужие, как и ты для нас. Но теперь мы должны работать вместе. Прими нас в свои объятия и защити от любых бед и невзгод. Взамен на это я до самой смерти и после нее буду верна тебе. Обещаю делать все для того, чтобы ты всегда чувствовал себя нужным и убранным. Обещаю тебе свою душу и сердце, а ты стань мне и моей семье крепостью и опорой. Аминь. – Фрида разрыла голыми руками небольшую ямку и закопала туда камешек.

Она отошла и посмотрела со стороны, видно ли ее клад. Фрида еще раз посмотрела на дом, а потом поклонилась ему и вернулась к Паулю, чтобы снова поиграть с ним в деревянных лошадок и подслушать разговоры мамы и Иды. И пусть в них не будет ничего важного, Фрида обязана запоминать все, зажмуриваться каждый раз, когда они будут произносить что-то шепотом, чтобы перед сном прокручивать эти фразы и строить новые предположения, что же они значат. Если в этом городе они были всего лишь кроликами перед стаей волков, Фрида готова была взвалить на себя чужую волчью шкуру и отрастить клыки, чтобы не стать просто ужином. И пусть ей было всего лишь пять, когда они переехали в этот холодный и зубастый дом.

2. Марта и дом

Марта шла на рынок, чтобы купить молока и свежего хлеба. Она совсем не позаботилась об этом заранее, и теперь приходилось успевать купить нужные продукты до того, как проснется Клаус. У Марты совсем не получалось играть роль образцовой матери для этого ребенка, особенно когда все остальные должны верить в то, что Клаус – всего лишь брат. Ее бы прокляли в этом городе, если бы узнали, что она – одинокая женщина с пятилетним ребенком на руках. А так, за несколько месяцев Марте удавалось поддерживать легенду о том, что их родители погибли в пожаре, и теперь бедная старшая сестра должна растить младшего брата в доме, который остался им по наследству. Благо, дом оказался на окраине, и много общаться с соседями не приходилось. Марта мастерски научилась избегать лишних разговоров и косых взглядов в свою сторону, хоть ее и предупреждали, что у людей могут возникнуть вопросы. Пока что это не было проблемой. Проблема была в другом.

Марта совершенно не справлялась. Ей казалось, что все это время она не спала нормально ни одной ночи. Сейчас она была больше похожа на бездомную нищенку, чем на мать для этого Клауса. За короткий срок ее кожа стала серой и бесцветной, она сильно похудела, а волосы сыпались клоками с ее головы. Марта возненавидела себя и судьбу за то, что на нее взвалили такую ношу, а иногда даже подумывала, чтобы все закончить. Ей бы не сбежать, ей бы просто забиться в уголок старого дома и там уснуть лет на сто. Марта ненавидела каждое утро, которым просыпалась, но должна была радоваться и улыбаться, потому что жила не одна. И причина ее усталости была далеко не в Клаусе. Он был славным ребенком, не проблемным и совершенно спокойным. Клаус даже помогал Марте в том, что было ему по силам. Он кое-как подметал полы, не баловался и сидел на крыльце, пока Марта управлялась с участком. Как жаль, что им обоим было не по силам и не по средствам отремонтировать крышу и пол в их старом доме, поэтому ютиться приходилось в маленькой, далекой комнате вдвоем. Марта ложилась на эту деревянную, жесткую кровать и прижимала Клауса к себе, чтобы он согревался. Страшнее всего было представить, что скоро лето закончится, и зимой им уже не прожить в этом старом, избитом жизнью доме.

Деньги, скопленные Мартой, уже заканчивались, и вся надежда была на то, что ее труд на участке принесет свои плоды и осенью она сможет продать побольше брюквы, чтобы заработать им на хлеб и, желательно, на второе одеяло. Марта ужасно сильно злилась, что о них никто не позаботился и просто впустил в этот мир, будто выжить в нем было так легко и просто, будто это было по силам молодой девушке и маленькому ребенку. Но злиться она могла лишь сейчас, пока шла на рынок. Потом Марта вернется домой, будет с новой силой поливать огород и параллельно учить Клауса считать, потому что школа ему не светит, а какие-то знания должны присутствовать в его маленькой и светлой голове.

Ранним утром на рынке стояла одна лишь Госпожа Петерс, с которой Марта познакомилась почти сразу же, как заселилась в этот дом. Следуя рекомендациям, Марта не стала перед ней афишировать место своего проживания, а просто пожала плечами и сказала, что живет на окраине. Госпожа Петерс всегда ждала Марту с утра за свежим молоком и хлебом, потому что знала о непростой жизни и истории новой жительницы. Марта даже подумывала, что если бы Госпожа Петерс узнала правду, которая была еще сложнее, то окрестила бы ее сумасшедшей или больной. Поэтому Марта просто продолжала играть роль заботливой и несчастной старшей сестры. Она издалека улыбнулась торговке и помахала свободной от корзинки рукой, а когда подходила ближе, то ее чуть не сбил с ног какой-то парень. Он подхватил с прилавка Госпожи Петерс буханку ржаного хлеба и побежал между рядов дальше, воспользовавшись появлением Марты как отвлекающим маневром.