Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 24)

Доски пола почернели от времени и сырости и были покрыты серым, бархатистым слоем пыли. На нем, как на карте, отпечатались следы былой активности: застывшие капли старой краски, жирное пятно от керосиновой лампы, оставленное, возможно, десятилетия назад. Центральное место занимал простой, дубовый, с коваными уголками, почерневшими от ржавчины сундук. Крыс с Клаусом нисколько не медлили и откинули крышку. Внутри царил полнейший беспорядок: сваленные в кучу старые платья с затертой вышивкой, несколько пар стоптанных башмаков, кипа конторских книг с колонками убытков и доходов, и пара потрепанных романов в бумажных обложках.

Клаус медленно шагал за Крысом и рассматривал каждую вещичку чердака, словно здесь хранились не воспоминания незнакомых ему людей, а его собственные. Крыс сел на пол рядом с сундуком и указал пальцем на картонную коробку, которая уже начала рассыпаться от времени. В коробке лежал старый фотоальбом в бархатном переплете, когда-то темно-зеленом, а теперь выцветшем до цвета болотной тины, а рядом – стопка фотографий на толстом картоне. Фотографии были другой эпохой. Строгие, выцветшие до сепии, они запечатлели двух молодых людей и, похоже, день их свадьбы. Молодой жених стоял в строгом, отутюженном до бритвенной кромки сюртуке, с идеальным пробором на волосах. Он мягко и словно по-отечески улыбался с фотографии, положив руки на талию своей избранницы. Невеста была в длинном платье с высоким воротником, с кружевной накидкой на волосах. Она выглядела серьезно, уверено и из-за своего холодного выражения лица казалась даже хмурой, хоть и тоже слегка улыбалась кончиками губ.

Клаус внимательно смотрел на эту фотографию и не замечал всех остальных, которые перебирал Крыс. Что-то волновало его на этой фотографии и пугало одновременно. Это чувство мешалось с мыслями, что сейчас эти люди уже, возможно, мертвы, а ведь тогда были молоды и счастливы, празднуя значимое событие. Клаус провел пальцем по лицам людей, стирая с них пыль, и сам невольно улыбнулся, повторяя за молодоженами. Крыс пытался что-то шутить, говорить Клаусу, а он не разбирал его слов и все думал об этих людях, которые казались ему очень добрыми и притягательными, несмотря на суровое выражение лица девушки. Они не нашли ни имен, ни знакомых лиц, а только безвозвратно ушедший мир, запечатленный на хрупком картоне. Эти люди улыбались, волновались, праздновали где-то далеко и давно. Их счастье, их торжественный день превратился в никому не нужный хлам на пыльном чердаке, в доме, где теперь царили совсем другие законы и жили совсем другие люди.

– Если вы сейчас где-то валяетесь двумя трупами, я вас найду и прибью! – снизу раздался голос Шершня, и Клаус с Крысом мигом подскочили на ноги. – Нет, я все-таки вас в любом случае прибью… – добавил он, когда зашел в зал и увидел погром, который оставили дети после битвы.

Клаус переглянулся с Крысом, и они бросились бежать вниз, потому что если бы их еще и обнаружили на чердаке, то точно бы наказали.

– Ты какой-то хмурый стал, сэр Клаусен.

– Все хорошо, сэр Крысер. Чердак мы освоили. Потом надо в остальном доме что-нибудь поискать.

17. Фрида и подарок

Дни после того, как Йозефу вручили повестку, протекали медленно, тягуче, и становилось тошно от каждого звука и слова. Фрида с Паулем сидели в гостиной и молча смотрели за сборами. Завтра к восьми Йозеф уже должен будет отправиться на сборный пункт у ратуши, а сегодня он сидел за столом и даже не шевелился. Пока вокруг него бегали мама и Ида, собирая рюкзак с одеждой, он просто смотрел в одну точку и не реагировал на любые вопросы. От него никто и не смел требовать большего. Хоть Фрида и видела собственными глазами, как другие соседские парни с высокоподнятой головой принимали такую обязанность, их семьи ликовали и подбадривали настоящего патриота своей страны, чтобы тот вернулся героем. Для них это было честью и настоящим призванием пойти на фронт и доказать свою любовь к стране. Все они принимали повестки с почестью, как шанс сразиться с врагом и демонстрировать свое мужество. Йозеф не был таким. Фрида не была уверена, каким именно он был, но явно видела, что война не для него. Это все больше подошло бы Филиппу и отцу, хотя бы потому, что физически они были намного сильнее и готовые к нагрузкам, только вот их призыва обошел стороной: одного из-за образования, а второго из-за возраста. И в итоге единственным членом семьи, который отправится в это пекло, оказался Йозеф, который с трудом даже дрова колол.

Фрида все никак не могла оторвать от брата взгляда и, казалось, так тщательно рассматривала его впервые в жизни. В ее голове все так и не получалось нацепить на него военную форму и пустить воевать. В ее голове Йозефу больше подходили свободные рубахи, брюки и заливистый смех где-нибудь в доме или в поле. Из него не выйдет солдат. Кто-то попросту не создан для этой роли, и как же жаль, что теперь он должен будет строить из себя того, кем не является. Они ведь либо переломят в нем все живое и такое знакомое, либо уничтожат вообще все. Им отдадут молодого и симпатичного парня, у которого вся жизнь впереди, а вернут они его по кусочкам, нарекая героем или просто хорошим солдатом, даже если Йозеф не будет таким. Это, наверное, понимали все в доме. Поэтому и малыши затихли, поэтому и Ида старалась всхлипывать не так громко, да только у Фриды чутье на ее слезы. Теперь они все тоже должны играть приторную до отвращения роль, что это все только к лучшему. Как будто это заставит Йозефа поверить, что завтра его жизнь не закончится, а и правда только начнется.

Отец бросил фразу о том, что это сделает Йозефа мужчиной, и Фриде внезапно захотелось придушить его прямо на кухне. Она никогда не была близка с братом, никогда не говорила с ним о чем-то большем, чем пара рядовых фраз, но даже так Фрида чувствовала за него ответственность, потому что у них одна кровь. Она часто представляла, что вся их семья – один большой сосуд с общей кровью, и если кто-то один, хоть за сотни километров, прольет свою кровь, то каждый ощутит это и так же будет ранен. Этого нельзя было допустить. Фрида никак не могла позволить опустеть этому сосуду хотя бы на миллилитр, ведь иначе от нее самой ничего не останется. Пока мама и Ида собирали вещи Йозефу, а Пауль пытался развлекать малышей, Фрида злилась на себя и на всех вокруг, потому что они не могут сделать ровным толком ничего, чтобы спасти Йозефа и уберечь его от этого кошмара. Если бы только она больше училась у Господина Ягера, если бы только раньше занялась действительно важными вещами, то она наверняка бы придумала, как спасти брата. Но у Фриды не было ничего. Она могла только так же глупо и сочувственно кивать, как и остальные. А это не помогало никому из них.

Как бы сильно Фрида ни старалась больше грустить, а не злиться, у нее это плохо получалось. Она злилась на всех сразу: на саму суть войны и ее несвоевременное появление в жизни их семьи, на тех, кого не забрали, и на саму себя, которая снова оказалась бесполезной маленькой девочкой. Еще Фрида злилась на то, что не была близка с братом. Вот сейчас он исчезнет из ее жизни, а она даже не узнает, что он любил и чем жил. Фрида не увидит его снова счастливым и беззаботным, каким он всегда был. Легкость и остатки детства из него выжгут порохом, а потом Фрида, если и сблизится, то с совершенно другим человеком, который не будет иметь ничего общего с Йозефом, так сильно похожим на Иду и мать. Пауль, заметив этот отрешенный и острый взгляд Фриды, подошел со спины и положил руку на плечо. Ему не стоило ничего говорить, чтобы Фрида поняла, что он имеет в виду. Пауль всего лишь пытался напомнить Фриде о том, что им все равно никуда не деться. Он не стал бы говорить, что все не так плохо. Пауль бы ни в коем случае не сказал, что это все к лучшему. Он не стал бы ободрять Фриду, что все хорошо, если на войну забрали только одного члена семьи. Пауль понимал, что чувствовала Фрида, и как бы ему самому ни было больно, он меньше всего хотел, чтобы она снова начала разрушать себя изнутри.

Вечером, когда суета и наигранная атмосфера правильности улетучилась, Фрида, вместо того, чтобы остаться в комнате и почитать, как она делала каждый вечер, решила все же подняться к Йозефу. Дверь в его комнату была приоткрыта, а сам он сидел, ссутулившись, над рюкзаком с вещами. Йозеф не слышал Фриду и продолжал заниматься сбором нужных вещей и пытался запихать в рюкзак нож отца, который тот подарил с утра. Фрида была уже не уверена, что хочет говорить с ним. Как будто бы сейчас вполне было достаточно наблюдать за Йозефом, пока он все еще оставался сам собой. И все же, если не сейчас, то другого шанса у Фриды могло и не быть. Она постучала по дверному косяку, чтобы не врываться в чужое пространство слишком внезапно. Йозеф вздрогнул, обернулся на Фриду, а потом устало вздохнул.

– Чего тебе?

– Можно войти?

– Входи.

Фрида медленно прошла вглубь комнаты. Она была в комнате Йозефа не так часто, чтобы сейчас не рассматривать каждую мелочь в ней. Фрида знала с самого начала, что должна поговорить с ним, сказать, что-то хорошее и правильное. Только вот сейчас, когда она села рядом на кровать, слов совершенно не осталось. Ей не хотелось выглядеть глупо и говорить плоские ободряющие слова. Ей хотелось, чтобы Йозеф знал, как сильно она его любила, несмотря на то, что они никогда не были близки.