Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 23)

Ближе к вечеру, когда Пауль наконец-то выбрался из воды с синими губами и стучащими зубами, он сел рядом с Куртом и укрылся полотенцем. Фрида отошла к лесополосе, чтобы набрать там коры, оставляя Курта с Паулем вдвоем дожидаться ее. Курт хмуро смотрел на воду, задумавшись о чем-то, а Пауль все ждал, когда же перестанет дрожать от холода, чтобы заговорить. Он прерывисто вздохнул, а потом наконец-то сказал:

– Роза – слишком пошло и вульгарно. Для того чтобы Фрида снова с тобой гуляла и дружила, было достаточно какого-нибудь мха ей подарить. – Пауль смахнул с волос остатки воды и забрызгал Курта. – Ну, это если, конечно, ты не собираешься на ней жениться и семью заводить.

– Нет, конечно, – Курт улыбнулся. – Я и не думал о значении. Просто увидел красивый цветок и решил подарить. В этом нет лишнего подтекста.

– Я не против породниться с тобой лет через десять. Но не уверен, что тебе оно надо.

– Не преувеличивай. Не собираюсь я на твоей сестре жениться. Обещаю.

– Ну и хорошо. Я запомнил.

На секунду Пауль и сам ощутил что-то наподобие червей Фриды, словно заразился от нее этим проклятым вирусом, в который не особенно-то и верил все это время. Это ощущалось странным углом в самое сердце и необъяснимым копошением мыслей по голове в самые разные уголки черепа, словно кто-то выпустил этих опарышей из коробочки. Пауль даже не смог распознать, с чем это связано и кто виновен, что он вдруг перенял эту заразу от Фриды. Зато теперь он мог ей точно и уверенно сказать, что понимает ее. Отчего-то захотелось подорваться с места, отыскать ее среди деревьев, схватиться в руку и убежать вдвоем домой, потому что там точно им ничего не будет страшно. Но Пауль замер и не мог пошевелиться, чувствуя только омерзительных червей и понимая, что присутствие Курта хоть немного, но замедляет их и останавливает. Может, именно поэтому Фриде с ним так хорошо? Она нашла свое противоядие от склизких и проворных животных, а Пауль сейчас просто на чуть-чуть его позаимствовал.

И все же, стоило Фриде вернуться и улыбнуться Паулю, как все сразу же стало хорошо. Еще пару минут она дала ему обсохнуть, а потом они все вместе направились в сторону города и домой. Курт рассказывал по дороге забавные истории из школы, Фрида и Пауль улыбались вместе с ним, и больше не было места беспочвенным переживаниям и страху в завтрашнем дне. Да и розу Фрида все-таки несла с собой домой, что очень радовало и Пауля, и Курта. Паулю-то всегда казалось, что Фрида настолько странная и чудаковатая, что оценила бы скорее плесень на куске хлеба, чем самый обычный цветок. Но если и в ней осталось что-то нормальное и присущее всем людям, значит, «черви» не были такой уж проблемой. Фрида даже поставила розу в стакан с водой в их комнате с Паулем, и этот ароматный запах выветрил всю гниль и затхлость, которая обычно оставалась в голове после копошения опарышей.

Только Паулю стоило бы уже запомнить, что черви у Фриды никогда не двигались в голове просто так и сами по себе. Ему пора было взять на вооружение, что предчувствие ее никогда не подводило, и это было каким-то даром или же проклятьем. И им стоило сильнее цепляться за спокойные и счастливые летние дни, потому что девятнадцатого июля началась война, которую город встретил ликованием и особым патриотизмом. Паулю и Фриде этого было не понять, и они опасливо переглядывались между собой, потому что уже знали, какое «письмо счастья» прилетит в их дом. Вся семья Бергеров прекрасно понимала, что только один из них будет призван на войну, и этим одним-единственным был Йозеф, который оказался явно не в восторге от этой новости.

16. Марта и чердак

Со временем Марта все чаще позволяла себе оставлять Клауса вдвоем с Крысом, пока они с Шершнем уходили на рынок. Несмотря на то, что эти двое несли дому только полнейший хаос и разрушение, так было намного спокойнее, чем тащить их с собой. Тогда бы Клаус вместе с Крысом уже на полпути извозились в грязи, поранились и разбежались бы во все стороны. Да, Клаус был славным ребенком, но стоило появиться Крысу на горизонте, как все его послушание улетучивалось, и он, наконец-то, вел себя как нормальный ребенок. Временами это радовало Марту, потому что она очень часто переживала, что из Клауса не получится нормальный человек, с учетом всего, через что они прошли. Но все же тишина и послушание были для нее намного спокойнее, чем опасность, что Клаус свернет себе шею, пока носится по участку. В этом сильно помогал Шершень, и словно только у него была власть контролировать Крыса. Получалась забавная иерархия: что тот, кто привел другого в этот дом всегда стоял выше. Над Крысом стоял Шершень, над Шершнем – Марта, а над Мартой – Клаус, ведь именно ради него они оказались на окраине и в этом доме.

Взяв с детей обещание, что они останутся живы и не разнесут дом, Шершень с Мартой отправились на рынок. До рынка идти было недалеко, но иногда Клаусу и Крысу хватало даже двух минут, чтобы что-то сломать и ушибиться. Обычно это случалось тогда, когда им было особенно скучно, и от этой скуки они творили всякую чушь. Поэтому сегодня, перед тем, как уйти, Марта рассказала им сказку про королевство, драконов и рыцарей, зная, что уже через несколько минут они будут играть в этих рыцарей и займут себя хотя бы этим. Шершень для этого нашел им два веника в качестве меча и надел ведра на головы, но пригрозил, чтобы они снимали ведра с голов, если будут бегать. Уже был прецедент, когда Крыс с ведром на голове предложил Клаусу посоревноваться, кто дальше пробежит. Тогда до Клауса очередь не дошла, а Крыс очень быстро врезался в стену, погнув ведро. Его после такого Шершень долго отчитывал, пока выравнивал ведро, но Крыс все равно не жалел о своем поступке и считал, что это стоило того.

Шершень убедил Марту, что в этот раз имущество дома и дети останутся в целости и сохранности, и тогда они ушли. Крыс с Клаусом не стали дожидаться, пока дверь закроется, и тут же схватили свое импровизированное снаряжение. Весь дом стал для них королевством, полным тайн и опасностей. Сама атмосфера располагала к тому, чтобы дети превратились в маленьких героев, готовых победить чудовищ, что таились в стенах этого дома. Солнечные лучи, пробиваясь через запыленные окна с подтеками, рисовали на половицах движущиеся золотые квадраты, а в воздухе танцевали мириады пылинок. Скрипучие ступени лестницы превратились в опасное ущелье, а длинный темный коридор – логово оборотня. Они скакали по комнатам, их тени – огромные и уродливые – плясали на стенах. Щитами им служили крышки от кастрюль, подобранные Шершнем на свалке.

– Сэр Клаусен, мы отбили от чудовищ весь первый этаж, – Крыс вскочил на диван и поднял веник над головой, окидывая взглядом перевернутые с ног на голову владения. – Считаю, это победа. Но теперь мы должны подняться по ущелью к небу, чтобы одолеть дракона, – он снял с головы ведро. – Жаль, в подвал не пробраться. Там по-любому что-нибудь интересное есть.

– Слушаюсь и повинуюсь, сэр Крысер, – Клаус поклонился ему. – В подвал не пробраться, а вот на чердак можно. Там хоть и замок, но все старое и можно просто так открыть.

– Сэр Клаусен, да вы проныра, – Крыс спрыгнул с дивана. – Леди Марта и сэр Шершенэр нас потом этими вениками отходят. Но это будет потом. А что там на чердаке?

– Не знаю, – Клаус пожал плечами. – Пыльно и всякие старые вещи. Марта туда все уносила, когда убиралась. Наверное, просто хлам.

– Тогда отправляемся рыться в хламе.

Как и говорил Клаус, даже несмотря на замок, им удалось попасть через старую дверцу наверх. Никогда прежде они там не бывали, и чердак оставался сокрыт от глаз детей, как и подвал, от которого Марта, как им сказала, никак не могла найти ключа. И если от подвала веяло тьмой, сыростью и чем-то опасным, то чердак напоминал легкую тоску по ушедшей памяти. Наверное, если бы здесь хранились воспоминания не прошлых жильцов, то Клаус с Крысом смогли бы сполна ощутить эту легкую печаль, но для них это были всего лишь чужие вещи. Они медленно зашли в просторную комнату под самой крышей, где время уснуло, укрытое слоями пыли, как снегом. Воздух здесь казался слишком густым, неподвижным и насыщенным одним запахом – сладковатым ароматом тления древесины, сухой плесени и старой бумаги, с едва уловимыми нотами лаванды и камфоры, застрявшими здесь с тех пор, как кто-то давно перестал заботиться о сохранности здешних сокровищ.

Света на чердаке почти не было, он проникал скупо через единственное замутненное стекло слухового окна, заросшее паутиной, словно морозными узорами. Лучи, пробиваясь сквозь него, выхватывали из полумрака бессвязные фрагменты прошлого. Они ложились на груды ящиков, похожих на гробы, на сломанные спинки стульев, торчащие, как ребра доисторического зверя, на груду пожелтевших газет, связанных бечевкой.

Повсюду царил хаос, но хаос осевший, принявший свою окончательную форму. В него уже достаточное время вмешивались и пытались изменить, но теперь чердак выглядел настоящим экспонатом, к которому нельзя было прикасаться, и было дозволено самим домом только смотреть. На полу стояла корзина для младенца, из которой торчала ножка куклы с фарфоровым лицом, покрытым трещинами. Рядом – жестяная реклама какао «Зейдель», с веселым клоуном, чьи краски поблекли от времени. В углу, накрытый простыней, будто саваном, стояло странное приспособление, напоминающее небольшую печку. Возле печки стояло несколько ящиков с пустыми бутыльками, книгами и какими-то записями, слов которых Клаус так и не смог разобрать.