Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 18)

А потом он притащил еще одного ребенка: бледного и худого, как смерть, мальчик с огромными глазами, которые, казалось, были на половину его лица. Шершень попросил накормить мальчика и позволить ему переночевать, а Марта в итоге не смогла выгнать его на улицу и оставила. Мальчик казался слишком хрупким и болезненным, чтобы его прогонять на улицу. Ей уже позволили оставить Шершня. Единственное, что она сказала: это не должно мешать. А Шершень не мешал. Он только помогал. Благодаря Шершню, определенно, все стало намного лучше. Поэтому Марта позволила себе в качестве очередной вольности оставить еще одного ребенка. Пока они не мешают, а просто живут под одной крышей, в этом нет ничего, что могло бы ее потревожить.

Мальчик оказался всего на год старше Клауса, и это сильно разжалобило Марту позаботиться о нем. Первое время он только молчал, а на Марту вообще никак не реагировал, но спустя пару недель начал говорить так много, что теперь его уже было не заткнуть. Марта даже забывала, о чем изначально шла речь, когда он открывал рот. Помощи по дому от него все еще было мало, но Шершень подбивал его хотя бы мыть полы вместо Марты, чтобы он как-то отрабатывал свое проживание. Это была полностью его инициатива, и Марта ни в коем случае не требовала никакой платы. Почему-то именно Шершень стал для новичка авторитетом и человеком, которого копировать тот готов был во всем. Мальчика звали Эрнест, но когда он узнал, что Шершня правда все зовут Шершнем, то тоже захотел называть себя животным именем, а на Эрнеста даже обижался. Шершень в шутку назвал его Крысом и, как крещение от самого крутого жильца, он принял это имя как родное и теперь ужасно гордился им.

Если всего полгода назад Марта чувствовала себя в этом городе, в этом доме и в этом месте неуместной и одинокой даже с Клаусом под боком, то теперь дом оживился, а у Марты появилось больше свободного времени на свои дела. С самого утра делегация детей бродила по дому паровозиком, а Марта могла спокойно заниматься приготовлением пищи и не отвлекаться на Клауса, чтобы тот никуда не залез. Теперь Клаус всюду таскался за Крысом, а Крыс за Шершнем. И как же Марта была благодарна, что Шершень был толковым парнем и находил полезные, но безопасные развлечения для детей. Он, словно всю жизнь общался с малолетними мальчиками, придумывал им игры, в которых они перекапывали участок или вырывали сорняки. Только вот у Крыса и Клауса энергии было хоть отбавляй, а к полудню Шершень уже молил Марту забрать детей на себя, чтобы сбежать в город по делам. Дела у него всегда были одни и те же: что-то разузнать, стащить или продать. Шершень стал глазами и ушами Марты в городе, который был ей неприятен. И их обоих это устраивало.

Вечерами, когда Крыс и Клаус уже спали, Шершень рассказывал Марте обо всем, что узнал за день. Раньше Марту волновало только то, заинтересовался ли кто-то тем, что они поселились в этом доме. Но городу было плевать. Она обманула Марту, когда сказала, что их будут держать на мушке. И тогда Марта начала вникать во все сплетни, которые приносил ей Шершень. Он рассказывал про соседей по улице, рассказывал о тех, кого Марта никогда в лицо не видела. Начиналось все с рассказов о влиятельных людях, которые что-то покупали, продавали, открывали или подворовывали, а заканчивалось тем, что Шершень вываливал все грязное белье соседей и все их грехи. Раньше Марта отмахивалась от таких новостей, мол, они ей не интересны, но это стало единственным развлечением, и сейчас Марта готова была слушать обо всем, лишь бы отвлечься от собственной жалкой жизни. Они могли сидеть так около часа за чаем, как подружки, обсуждая тех, кого Марта даже не знала, и тогда ей становилось по-настоящему хорошо.

За какие-то полгода Шершень стал для Марты не просто бродяжкой соседом, а больше братом, чем Клаус. Они удивительным образом оказались слишком похожи, намного больше, чем она думала изначально. И то, что Шершень все еще хихикал над молитвами за обедом и не подавал руки Марте, нисколько не мешало их схожестям. Сейчас он хотя бы умывался и не сидел на стуле вместе с ногами (по крайней мере, за едой). А еще как-то раз Шершень позволил Марте расчесать его волосы и даже немного подстричь его. За полгода он превратился из звереныша в человека, и именно благодаря этому Марта могла сильнее отмечать их схожесть. Внешне это не проявлялось, потому что даже отмытый Шершень был слишком дворовым. Даже вычесанные и подстриженные волосы слишком сильно путались между собой, глаза были такими черными, что иногда пугали, а конечности такими длинными, что Марта удивлялась, как он не путается в собственных ногах. За полгода Марта научилась смотреть за его шершавое от шрамов лицо и видеть то, каким он был по своей натуре. И именно здесь она чувствовала родство. Они вдвоем облагораживали чужой дом и растили чужих детей, словно родных. Они вдвоем не показывали детям того, что все плохо и завтра они могут остаться без еды. Они вдвоем возложили на свои плечи то, что не положено таким молодым людям. И совершенно неважно, что Шершня Марта тоже считала больше ребенком, чем равным себе. Он оказался единственным, на кого она могла положиться и доверить Клауса. Если бы она узнала об этом, то убила бы Марту.

Почти каждый вечер Шершень и Марта обещали друг другу, что с летом все станет проще. Там им не придется топить печь и питаться лишь краденным и купленным. Летом у них подоспеет то, что они успели вырастить за весну, и приемы пищи станут насыщеннее обычного. Они сходились на том, что летом и весной им нужно будет усерднее трудиться, чтобы пережить зиму. И в такие моменты все не казалось таким безнадежным. Марте становилось хорошо и радостно, когда она смотрела из дома, как Шершень, Клаус и Крыс запускают самодельного воздушного змея. Крыс тогда, чтобы сильнее посмешить Клауса, специально падал и валялся по траве, а Шершень потом отряхивал его и ворчал, как настоящий старший брат.

Когда Крыс только появился, Клаус просто смотрел на него, как на неведомую зверушку. Клаус, поскольку был домашним и ласковым ребенком, пытался все накормить Крыса лакомствами, которые когда-то ему давала Марта. Он принес их Крысу, попытался дотронуться, но Крыс, подобно дикому зверьку, зарычал и забился в угол. Это напугало Клауса, но он все равно остался и сидел перед Крысом, пока тот не выполз и не поел. Так проходили первые дни появления Крыса, а потом он уже освоился и вовсю дурачился с Клаусом. С самого утра Крыс хватал Клауса за руку и, если Шершню было некогда с ними возиться, тащил его в огород, чтобы во что-то поиграть. Домой они приходили грязными, замерзшими и насквозь мокрыми, будто все это время вымачивались в луже, зато до ужаса счастливыми. По вечерам Шершень и Марта отмывали детей и шипели на них, чтобы те не брызгались водой, а после уже Марта отмывала Шершня, как бы сильно он не возмущался, что это ему не нужно. После таких водных процедур сил ни на что не хватало, но и сама Марта становилась ужасно счастливой и радостной, что теперь ей не нужно создавать видимость счастья и нормальности этой жизни, а оно все и на самом деле превратилось во что-то нормальное. Все и было хорошо, пока Крыс сильно не заболел. Тогда Марта по-настоящему напугалась, что все скоро может закончиться плачевно.

13. Фрида и возвращение

В одну из ночей в доме снова стало неспокойно. Фрида слышала из-за двери суету и могла лишь дорисовывать в своем воображении картинки. Пауль уже давно спал, и она бы не стала его будить. Пауль в таком случае не стал бы подслушивать из-за двери вместе с Фридой, он бы пошел напролом и нашел бы причину такой суеты. Фриде это не подходило. Она умела замечать и запоминать любые мелочи, но никак не сталкиваться с их последствиями и разбираться с ними. Подобные занятия Фриде только предстояли, а пока что она все так же, как и в пять лет, стояла у двери и прикрывала глаза, чтобы сопоставить звук шагов с направлением и с человеком, который идет. Если бы только в семье или школе знали, какую работу Фрида проделывает в своей голове, чтобы убедиться, что все в порядке и никому не угрожает опасность, то явно сочли бы ее за сумасшедшую. О таком Фрида рассказывала только Курту, а он не осуждал и помогал Фриде хоть иногда отвлекаться. Она прекрасно понимала, почему он водит ее на речку, на ярмарку, в лес или поле. Фрида заметила, что Курт посчитал своей обязанностью отвлекать Фриду от вечного контроля за собственной семьей, но ничего не собиралась с этим делать. Ей даже нравилось бродить с ним по этим местам, обсуждать какие-то мелочи и рассказывать о своей семье то, что можно было рассказать. В последнее время Пауль ходил вместе с ними. Фриде так нравилось дальше больше, потому что он забирал роль того, кто ведет диалог с Куртом, а Фрида расслаблялась, пока младший брат был доволен. Ей, конечно, не особо нравилось, когда Курт и Пауль переставали обсуждать насущные вопросы и переходили к обсуждению Фриды прямо при ней. Пауль жаловался, что Фрида относится к нему, как к маленькому ребенку, и не хочет принимать то, что он уже подрос и может быть с ней наравне. Курт кивал ему и тоже говорил, что Фрида слишком серьезная и с ней бывает тяжело. Они говорили все это нарочито важно, чтобы Фрида обратила на них внимание и хотя бы улыбнулась. Они делали все, чтобы Фрида хотя бы иногда радовалась, и она старалась, только вот получалось плохо, пока дом пустовал без Иды и Филиппа, а в воздухе витало что-то густое и липкое.