Кира Брайан
Идиллия да оладьи
Пролог
В кромешной ночи, под светом полной луны, она пробиралась по грязным улочкам и оврагам. Нельзя было зажечь даже фонарь, чтобы не позволить людям из домов увидеть ее и то, что она несла. Ей бы сбросить неудобные туфли. Так она могла бы идти намного быстрее и не натирать еще сильнее молодые ноги. Но разве она могла, как дикарка, ступать босиком по грязной земле? Это было непозволительно даже сейчас, когда она рисковала переломать свои ножки, убегая на окраину города через корни и вырытые ямы. В темноте она чуть не споткнулась и не свалилась в болото, но вовремя сохранила равновесие. Ей нельзя было падать, только не с ее ношей на тоненьких руках. Она прижала к себе это посильнее и приоткрыла старое одеяло, чтобы удостовериться, что с ее ношей все в порядке. Груз никак не пострадал, и она прикрыла глаза от усталости. В этой темноте она совершенно не знала, как далеко и куда им идти, но надеялась, что до рассвета она успеет найти нужный перекресток и старый сухой дуб, за которым находился нужный ей дом. Ее бледные, нежные руки, не таскающие ничего тяжелее сумки, уже затекли от веса больше десяти килограмм. Так сильно хотелось сбросить это в болото или оставить где-нибудь на дороге, а самой развернуться прочь из проклятого места, но внутри все горело и жгло от одних только мыслей о побеге. Она не могла предать на полпути. Ей нельзя было так рисковать. Она уже проделала огромную работу, чтобы сейчас не сдаться, а то, что она несла в руках, было ценнее ее собственной жизни.
Порыв ветра распахнул уголок одеяла, и она присела на корточки, закрывая собой от ветра крупный сверток. Ничто не должно повредить это. Она сама должна была посинеть от холода, изодрать свою кожу о терновые ветки, но сохранить свою ношу в целости и сохранности. Сейчас, чтобы найти в себе силы двигаться дальше, она вспоминала все, что уже сделала для того, чтобы оказаться в этой точке. Она отдала все, что у нее было, лишь бы взять на руки свой груз на следующие десять лет. Она отказалась от всего, чтобы сбежать в это проклятое место и удобрять здесь этот маленький саженец. Она повиновалась чужой воле, чтобы ее ноша стала больше, чем просто груз. Ей говорили, что она должна стать для этого самым лучшим удобрением, и никто иной не сможет сотворить из этого то, что нужно. Сейчас она в этом сильно сомневалась, потому что не чувствовала ничего, кроме усталости и ужаса от срока в десять лет, который ждал ее впереди. Чья-то чужая руки продолжала вести ее вперед и заставляла не сдаваться и не отступать назад. Если бы не долг и сделка, она бы уже давно повиновалась своему страху, и никогда бы в жизни не пошла добровольно на ту роль, которую ей заготовили.
Она поднялась и снова прижала ношу сильнее к груди. Как бы сильно ни затекали руки под тяжестью груза, она все сильнее прижимала это к себе, чтобы не навредить и не отпустить. Она уже не чувствовала собственное тело и двигалась просто по памяти туда, где была так давно. В детстве ей всегда говорили, что у нее отменная память, но сейчас она готова была доказать им всем обратное и заблудиться в проклятом месте. Сил не оставалось, а в туфлях она уже чувствовала хлюпанье и чавканье собственной крови от мозолей. Она перебросила ношу на одну руку, а второй протерла лицо, надеясь, что это поможет ориентироваться в темноте. Похоже, призраки этого места догадались, что у их марионетки больше не осталось сил, чтобы нести им их же сокровище, и смиловались, показывая ей старый сухой дуб. Она бросилась бежать с новой силой. Всего несколько метров, и вот она уже окажется у старого дома, к которому не прикасалась рука человека вот уже почти шесть лет.
Под светом луны дом казался еще хуже, чем днем. Она посмотрела на него издалека, как на свою будущую сцену для выступления на ближайшие десять лет. Остроконечные фронтоны будто бы прикасались к низкому небу, а кирпичная кладка скрывалась под старым сухим плющом, который так и пытался задушить этот дом. Только теперь, когда ее сцена уже протягивала к ней руки и норовила стать тюрьмой, она увидела, как много ей предстоит работы, чтобы выжить здесь, рядом со своей ношей. Черепица сильно съехала, обнажая голую обрешетку, а трубы скособочены, будто бы переломанные кости. Дом настороженно смотрел на нее пустыми глазницами окон, а массивная дубовая дверь с остатками памяти о бывших хозяевах молчала, заперевшись на ржавый замок.
Она мысленно извинилась перед владельцами своей ноши и положила ее на крыльцо, чтобы достать из-под крыльца огромные кусачки и переломить им ржавый замок. Она снова прижала к себе груз, сжала в ладони кулон на шее, который стал почти горячим, и переступила скрипучий порог. В нос мигом ударил запах сладковатого гнилого дерева, смешанного с сырой плесенью. Разбитые окна позволяли лунному свету заглянуть в дом и потанцевать мириадам пылинок в этом серебристом свету. Она прошла дальше, под туфлями хрустело стекло, и сейчас она радовалась, что не сняла их еще в дороге. Опаснее всего было разглядывать прихожую и все остальные комнаты, ведь завтра утром именно ей придется прибираться в них и строить здесь свой быт. От комнат осталось одно название, и каждый уголок этого дома был изувечен, как и его владельцы, кроме одного-единственного. Она переступила порог и вздохнула. Не обманули – ее здесь и правда ждали. Ради своей реликвии призраки этого места сохранили уголок в этом доме, и она опустила сверток на деревянную кровать. Даже в этом маленьком уголке ей предстояло немало работы, но эту ночь они смогут пережить, заперев все двери.
Она села рядом со свертком и приоткрыла уголок грязного одеяла, чтобы убедиться, что все в порядке с ее ношей. Из свертка на нее смотрели два голубых детских глаза и почти не моргали, а словно ждали на это разрешения. Ребенок не спал всю дорогу, он знал, что нужно было молчать и не двигаться. Она еще не понимала, откуда, но ребенок как будто уже все понимал и знал наперед. Сейчас, когда холодный ветер стих и лишь свист проносился по старому дому, ребенок словно ожил и вздохнул полной грудью, усаживаясь на кровать. Ребенок молчал, говорить должна была она. Это создание целиком и полностью принадлежало ей, и как жаль, что она сама больше не принадлежала себе.
– Мы с тобой дома. Теперь будем жить здесь. Не бойся. Все закончилось, – тихо сказала она, приглаживая светлые волосы, хотя вернее было сказать: «Все только начинается».
1. Фрида и город
Первое, что помнила Фрида, это то, как она смотрела на струящуюся вверх дорогу, сидя на груженой повозке. Тогда она еще совсем не понимала, куда и почему они уезжают, но представляла, что свой родной дом больше не увидит. Ей никто не объяснил, что родным придется называть совершенно новое место, но она пришла к этому сама. Фрида болтала босыми ногами, собирая всю пыль с дороги, и смотрела на небольшие домики по обеим сторонам улицы. Ей только предстояло увидеть новый дом, когда все остальные члены уже успели побывать там. Филипп и Йозеф – старшие братья Фриды – вместе с отцом уже около месяца ездили в новый дом, чтобы привести его в порядок для всей семьи. Благо ездить нужно было не так далеко, а всего лишь в соседний городок.
Когда отец с братьями уезжали, Фрида первое время сидела на крыльце и ждала их возвращения. Ей было спокойнее засыпать, зная, что вся семья дома. Фрида быстрее засыпала, когда Филипп приносил ей деревянную куколку, которую сам выстругал для нее. Она ее постоянно оставляла во дворе, а мама запрещала выходить на улицу по темноте, и поэтому Фрида всегда просила об этом брата. Когда они уехали в первый раз на несколько дней в новый дом, Фриде никто ничего не рассказал. Она тогда сидела на крыльце, перебирая пальцами траву под ногами, и ждала, пока услышит долгожданный топот копыт. Но никого не было, и она уже начала волноваться, как бы что-то не случилось. А потом на крыльцо вышла Ида, которой, как старшей сестре и главной помощнице, было всегда положено укладывать младших детей спать. Она посмотрела на Фриду и вздохнула, словно она одна сидела у нее на плечах. Фрида сказала ей, что не пойдет спать, пока отец с братьями не вернутся, а Ида сказала, словно между делом, что они готовят их новый дом к переезду и не вернутся еще пару дней. Вот так Фрида и узнала о том, что они собираются переезжать.
Сейчас в повозке их было трое: Йозеф, Фрида и маленький Пауль. Все остальные уехали еще с утра, чтобы успеть закончить в доме грязную работу к приезду детей. Фрида обернулась на братьев: Пауль сидел в углу повозки рядом с ящиками, в которые они сложили вещи, и игрался с камешками, а Йозеф вел повозку к новому дому. Она заранее позаботилась о том, чтобы Пауль не плакал всю дорогу, не вис на Фриде, и поэтому насобирала ему камешков со двора. Когда они доедут до дома, Фрида планировала забрать их обратно, как память о родном доме. Может, даже повесит на шею, чтобы ни за что не потерять. Ей вдруг снова захотелось спросить у Йозефа, когда же они наконец-то приедут к новому дому, но Фрида тут же вспомнила, что после последнего ее вопроса он попросил ее просто молча смотреть на дорогу. Молчать Фрида умела. Это давалось легко в доме, полном детей и обязанностей. Какой толк говорить, когда никто этого не услышит?
