Кира Беркут – Малиновое вино страсти (страница 6)

Она приняла душ, переоделась и, понимая, что до презентации еще есть время, решила прогуляться. Желание увидеть хозяйку поместья или хотя бы понять, зачем ее пригласили, грызло изнутри. Она знала: сидеть в номере и ждать — не в ее характере.

Сад встретил ее тишиной и запахами. Здесь, вдали от парадного входа, не было суеты — только шорох листвы под легким ветерком, жужжание пчел над поздними цветами и отдаленное пение какой-то птицы. Дорожки, вымощенные светлым камнем, петляли между кустами роз и жимолости, уводя все дальше от основного здания. Варвара шла медленно, впитывая окружающую красоту, но при этом внимательно фиксируя каждую деталь: расположение камер наблюдения, количество персонала, возможные пути отхода. Профессиональная привычка, от которой невозможно избавиться.

Она свернула за угол живой изгороди и едва не столкнулась с мужчиной, который стоял, задумчиво разглядывая старую яблоню, чьи ветви тяжело клонились к земле под тяжестью почти созревших плодов.

— Кирилл Григорьевич? — вырвалось у нее прежде, чем она успела сдержать удивление.

Разумовский обернулся. Сегодня он был одет не в деловой костюм, а в легкие брюки и светлую рубашку с закатанными рукавами — почти по-домашнему, но эта небрежность лишь подчеркивала его природную элегантность. Он, казалось, ничуть не удивился, увидев ее.

— Варвара Николаевна, — он склонил голову в уже знакомом ей приветственном жесте. — Рад видеть Вас здесь. Хотя, признаться, не ожидал, что Вы так скоро отправитесь на прогулку.

— А Вы, я смотрю, здесь как дома, — заметила она, подходя ближе. — Или мне следует спросить, что адвокат Кротова делает в поместье загадочной мадам Каро?

Разумовский усмехнулся. Усмешка вышла мягкой, почти отеческой.

— Я бываю здесь время от времени. У мадам Каро прекрасная коллекция вин, и она иногда приглашает старых друзей на частные дегустации. Полагаю, сегодняшнее мероприятие — как раз такой случай.

— Старых друзей? — Варвара прищурилась. — Вы знали Анни Каро еще до того, как она появилась на винном рынке?

Вопрос прозвучал резче, чем она хотела. Разумовский выдержал паузу, и в этой паузе было что-то — не растерянность, скорее, оценка. Он словно прикидывал, сколько правды может ей сказать.

— Я знаю ее достаточно давно, — ответил он наконец. — Наше знакомство состоялось при обстоятельствах, о которых я пока не готов рассказывать. Но, поверьте, мадам Каро — человек, который заслуживает самого глубокого уважения.

— Уважения, — повторила Варвара. — А Кротов? Он тоже заслуживал уважения? Вы ведь защищали его.

— Я был его адвокатом, — поправил Разумовский. — Это не одно и то же. Адвокат защищает не самого человека, а его право на справедливое разбирательство. Владислав Андреевич имел право на защиту. Имел право на то, чтобы его признание было проверено, а не принято на веру.

— Его признание в убийстве жены? — Варвара шагнула ближе. — Вы верите, что он действительно убил Анну Кротову?

В глазах Разумовского мелькнуло что-то, что она не смогла расшифровать. То ли боль, то ли давняя, тщательно скрываемая обида.

— Я верю, что в тот вечер он пытался ее убить, — произнес он глухо. — И я верю, что она выжила.

Варвара замерла. Воздух вокруг словно сгустился. Она слышала эти слова, но ее разум отказывался принимать их сразу — слишком многое они меняли.

— Анна Кротова жива? — спросила она почти шепотом.

Разумовский не ответил. Он снова посмотрел на старую яблоню, чьи плоды наливались соком под сентябрьским солнцем, и вздохнул.

— Хороший сорт, — произнес он невпопад. — «Антоновка». Удивительно устойчив к нашим зимам. Плодоносит даже после самых суровых морозов. Знаете, Варвара Николаевна, природа вообще удивительная вещь. Она умеет восстанавливаться после таких ударов, которые, казалось бы, должны были уничтожить ее навсегда.

Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза.

— Я советую Вам внимательно слушать и смотреть. Мадам Каро не случайно пригласила Вас сюда. Она хочет, чтобы Вы узнали правду. Но узнать ее Вы должны сами — через факты, через детали, через собственные выводы. Я же могу только подсказывать.

— Почему? — Варвара чувствовала, как внутри закипает раздражение. — Почему просто не рассказать все начистоту? Если Анна Кротова жива, если она — это Анни Каро, зачем весь этот спектакль? Зачем приглашения, презентации, загадки?

— Потому что правда, рассказанная прямо, часто бывает отвергнута, — Разумовский развел руками. — А правда, до которой человек дошел сам, становится его убеждением. Мадам Каро не нуждается в том, чтобы Вы ей верили на слово. Ей нужно, чтобы Вы поняли.

Он замолчал, и Варвара почувствовала, что беседа окончена. Разумовский вежливо поклонился и направился по дорожке к главному зданию, оставив ее одну в саду, под сенью старой яблони. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовато-золотистые тона. Где-то вдалеке, со стороны главного корпуса, послышались звуки музыки и оживленных голосов — гости начинали собираться на презентацию.

Варвара стояла, глядя вслед адвокату, и в голове ее крутилась одна-единственная мысль: если Анна Кротова жива, если она действительно та самая загадочная Анни Каро, то вся эта история — не просто странное совпадение. Это месть. Тщательно спланированная, выверенная до мелочей месть женщине, которая когда-то потеряла все.

И тогда смерть Владислава Кротова — вовсе не самоубийство. Это финал, к которому его подвели шаг за шагом, разорвав все связи, уничтожив бизнес, загнав в угол, из которого был только один выход.

Варвара глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух. Теперь она знала, зачем приехала. Не ради презентации, не ради дегустации. Она приехала, чтобы услышать исповедь женщины, которая семь лет считалась погибшей, а теперь вершит правосудие по собственным законам. И исповедь эта, судя по всему, будет не из легких.

Она поправила поясок на платье и решительно направилась в сторону главного здания. Пора было познакомиться с мадам Каро лично.

Глава 6.

Осень в том году пришла рано. Сентябрь еще только перевалил за середину, а сад уже стоял в багрянце и золоте, словно природа торопилась завершить свой ежегодный праздник до первых заморозков. Анна помнила, как отец всегда говорил: «Если лист рано желтеет — земля устала. Ей нужен покой». Тогда она еще не понимала, что покой иногда нужен не только земле.

Она вернулась из института вечерним поездом, уставшая после зачетной недели, но счастливая от предвкушения нескольких дней дома. Впереди были выходные, а значит — долгие прогулки по саду, разговоры с отцом за чаем на веранде, привычная, уютная тишина родового гнезда. О том, что все идет не так, она догадалась, едва переступив порог.

В доме было слишком тихо. Не той тишиной, что бывает в час послеобеденного отдыха, а какой-то другой — напряженной, неестественной, словно воздух сгустился и ждал чего-то. Экономка, пожилая Марья Степановна, встретила ее в прихожей с покрасневшими глазами и, ничего не объяснив, только махнула рукой в сторону кабинета.

— Отец тебя ждет, — сказала она, и голос ее дрогнул.

Анна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она сбросила пальто прямо на руки экономке и быстро, почти бегом, прошла через гостиную к кабинету. Дверь была приоткрыта, и в щели виднелся желтоватый свет настольной лампы.

Отец сидел за столом, но не работал, как обычно. Он просто сидел, откинувшись в кресле, и смотрел куда-то поверх разложенных бумаг — туда, где на стене висела старая фотография: он сам, еще совсем молодой, с маленькой Аней на руках, и мама, которую Анна знала только по снимкам. В полумраке кабинета его лицо казалось осунувшимся, постаревшим за те несколько недель, что они не виделись.

— Пап? — позвала она с порога, и голос прозвучал тоньше, чем ей хотелось.

Олег Викторович повернул голову, и Анна увидела его глаза. В них не было страха. Только глубокая, почти бездонная усталость — такая, какая бывает у людей, уже принявших свою судьбу.

— Проходи, Анюта, — сказал он спокойно. — Садись. Разговор есть серьезный.

Она села на стул напротив него — тот самый, на котором обычно сидели посетители, приходящие к отцу по делам винодельни. И вдруг остро ощутила: сейчас она здесь не как дочь, а как наследница. Как та, кому предстоит взять на себя бремя, которое он нес долгие годы.

— Врачи сказали, — начал отец без предисловий, потому что никогда не умел ходить вокруг да около. — У меня времени осталось немного. Полгода, может, чуть больше. Болезнь старая, запущенная. Я и сам чувствовал, что что-то не так, да все откладывал — то сезон, то заказы, то ярмарка. А теперь — откладывать некуда.

Анна слышала его слова, но они доходили до нее словно сквозь толщу воды — глухо, искаженно. Полгода? Как это может быть? Ее отец, всегда такой сильный, такой живой, человек, который мог работать в саду от рассвета до заката, — и вдруг полгода?

— Пап, нет, — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Может, есть какое-то лечение? Может, в столицу поехать? Или за границу? У нас есть деньги...

Отец поднял руку, останавливая ее.

— Не надо, Анюта. Я уже все узнал. Это не лечится. И я не хочу тратить последние месяцы на больницы и процедуры. Я хочу провести их здесь, дома. В саду. С тобой.