Кира Беркут – Малиновое вино страсти (страница 3)

— Но ты же... — начала она, но отец перебил:

— Я тебя с малых лет учил всему, что знаю сам. Не потому, что мне скучно было, и не потому, что работников не хватало. А потому, что видел: это твое. Ты родилась для этого сада, Анюта. И сад тебя принял. Ты ведь чувствуешь это, правда?

Она кивнула. Да, она чувствовала. Чувствовала, как земля откликается на ее прикосновения, как растения тянутся к ней, словно узнавая свою. Чувствовала, что здесь, среди этих деревьев и кустов, она дома в гораздо большей степени, чем в стенах городской квартиры или в шумных аудиториях университета, куда собиралась поступать осенью.

— Вот и славно, — отец поднялся со скамьи, легко, по-молодому, несмотря на свои годы. — А теперь пойдем, покажу тебе, как правильно обрезать молодую лозу. Этому меня дед учил, а теперь я тебя научу. И запомни: если сделаешь неправильно — лоза заплачет. В прямом смысле. А виноградные слезы — это не поэзия, это сок, который уходит в землю вместо того, чтобы наливать грозди. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась Аня, поднимаясь следом.

И они пошли обратно через сад — высокий седой мужчина и юная девушка, отец и дочь, которых связывало нечто большее, чем кровное родство. Их связывала любовь к этой земле, общие знания, переданные из поколения в поколение, и тихая, ненавязчивая вера в то, что сад будет жить, пока есть кому о нем заботиться.

Солнце поднималось все выше, заливая плантацию золотистым светом. Где-то вдалеке запела иволга, и этот звук, чистый и прозрачный, как родниковая вода, наполнил утро обещанием долгого, плодородного лета. Аня знала: впереди еще много работы — обработка от милдью, обрезка, подкормка, а там и сбор урожая не за горами. Но сейчас, в это мгновение, она была просто счастлива.

Она еще не знала, что это лето — одно из последних спокойных в ее жизни. Не знала, что через несколько лет отца не станет, а сама она окажется втянутой в водоворот событий, которые разобьют ее мир на «до» и «после». Но пока все это было далеко, скрыто за горизонтом, как грозовые тучи, которые появятся только к вечеру.

А пока — солнце, сад, и скрипучий голос отца, объясняющего, под каким углом нужно держать секатор, чтобы срез получился чистым и зажил без следа.

Глава 3.

Конверт лежал на столе в ее кабинете, когда Варвара вернулась из СИЗО. Белый, плотный, из дорогой дизайнерской бумаги — такие не купишь в обычном канцелярском магазине. Он сразу бросался в глаза среди казенных папок с уголовными делами и стандартных бланков ведомственной отчетности, словно белая лилия, забытая кем-то на запыленном асфальте.

Варвара сняла плащ, повесила его на плечики, не глядя, и села за стол. Конверт она не вскрывала сразу — сначала просмотрела почту на компьютере, пробежала глазами сводку происшествий за ночь, отметила для себя пару незначительных моментов. И только потом, когда все рутинные дела были сделаны, взяла конверт в руки.

Адрес был написан от руки — ее рабочий адрес, с индексом и номером кабинета. Никакого обратного адреса, никаких пометок. Только ее имя: «Варваре Николаевне Абрамовой». Почерк изящный, с легким наклоном, словно писала женщина, привыкшая держать ручку не для отчетности, а для писем. Или приглашений.

Она аккуратно вскрыла конверт, стараясь не повредить бумагу — профессиональная привычка, выработанная годами работы с вещественными доказательствами. Внутри оказалась карточка из такой же плотной бумаги с тисненым золотым узором по краям. Текст был отпечатан на старинный манер, с виньетками и вензелями, но содержание — вполне современное.

«Уважаемая Варвара Николаевна! Имеем честь пригласить Вас на презентацию новой коллекции вин в загородном комплексе «Каро Шантильи». Мероприятие состоится в ближайший уикенд. Просим подтвердить Ваше присутствие. Трансфер будет обеспечен. С уважением, Анни Каро».

Варвара перечитала текст дважды. Потом еще раз, медленно, вчитываясь в каждое слово. Все совпадало с тем снимком, что пришел ей в мессенджере утром, — та же бумага, тот же стиль. Но тот снимок она могла списать на чью-то неудачную шутку или на происки журналистов, пронюхавших о громком деле. А это — физический конверт, доставленный на ее рабочее место, в закрытое ведомственное здание с пропускным режимом. Это уже не шутка. Это заявление.

Она откинулась на спинку стула и задумалась.

Что она знала об Анни Каро? До сегодняшнего дня — почти ничего. Загадочная француженка, владелица винного поместья, возникшая на рынке словно из ниоткуда лет шесть или семь назад. Ее вина — в основном фруктовые и ягодные — быстро завоевали популярность среди ценителей. Коллекционные бутылки «Каро Шантильи» уходили с аукционов за суммы, сравнимые с ценой хорошего автомобиля. При этом сама хозяйка оставалась в тени: никаких интервью, никаких фотографий в прессе. Абсолютная закрытость, которая в мире бизнеса либо говорит о серьезных проблемах с законом, либо о столь же серьезном желании сохранить приватность.

Варвара подозревала первое. По крайней мере, до сегодняшнего утра.

Теперь же, после смерти Кротова, после странной беседы с Разумовским, после этого конверта, она все больше склонялась к мысли, что за всем этим стоит нечто большее, чем просто желание богатой женщины спрятаться от посторонних глаз. Что-то личное. Что-то, уходящее корнями в прошлое — то самое прошлое, о котором упомянул Михаил Ефимович.

Она потянулась к телефону. Старый учитель ответил после второго гудка — словно ждал звонка.

— Варя, я как раз о тебе думал, — раздался в трубке его глуховатый, но все еще твердый голос. — Ну, что там у тебя?

— Ефимыч, ты когда-нибудь слышал об Анни Каро? — спросила Варвара без предисловий.

На том конце провода повисла пауза. Не долгая, но ощутимая — такая, какая бывает, когда человек не просто подбирает слова, а решает, стоит ли вообще говорить.

— Слышал, — ответил наконец Михаил Ефимович. — А ты откуда это имя знаешь?

Варвара вкратце пересказала ему утренние события: самоубийство Кротова, странное поведение адвоката, сообщение с фотографией приглашения и, наконец, конверт, который ждал ее на рабочем столе.

— И теперь я не знаю, что делать, — призналась она. — С одной стороны, это неофициальное приглашение. Я могу просто проигнорировать его. С другой — слишком много совпадений. Кротов признается в убийстве жены, потом кончает с собой. Его адвокат, который вел дела еще отца Анны, делает вид, что все в порядке. И тут же — приглашение от женщины, лицо которой никто не видел. Это не может быть случайностью.

— Не может, — согласился Михаил Ефимович. — И ты, конечно, хочешь поехать.

Это был не вопрос, а утверждение. Учитель знал свою ученицу слишком хорошо, чтобы сомневаться.

— Хочу, — не стала отпираться Варвара. — Но меня смущает одна деталь. Зачем? Зачем загадочной владелице винного поместья приглашать к себе рядового следователя? Да еще таким способом? Если бы ей нужно было что-то узнать о деле Кротова, она могла бы действовать через адвоката. Разумовский явно в курсе всех тонкостей. Но она прислала приглашение мне. Лично.

— Вот именно, — в голосе старика послышались знакомые нотки — те самые, что появлялись у него всякий раз, когда он нащупывал интересную зацепку. — Лично. Значит, ей нужна именно ты. Не абстрактный следователь, не представитель ведомства, а конкретно Варвара Николаевна Абрамова. И это, Варя, уже не просто любопытно. Это серьезно.

Она встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом раскинулся серый городской пейзаж — крыши домов, потоки машин, спешащие по своим делам люди. Обычный будний день, в котором не было места ни загадочным винодельням, ни таинственным приглашениям.

— Ты думаешь, это как-то связано с женой Кротова? — спросила она тихо. — С Анной?

— Я думаю, что в этом деле вообще все связано с Анной, — ответил Михаил Ефимович. — Ты сама сказала: Кротов признался в убийстве, которого никто не мог доказать семь лет. Признался — и тут же свел счеты с жизнью. Это не похоже на раскаяние, Варя. Это похоже на принуждение.

— Но кто мог его принудить? Разумовский?

— Разумовский — только инструмент, — старик хмыкнул. — Он адвокат, его дело — исполнять волю клиента. А вот кто его клиент на самом деле — это вопрос. Ты говоришь, он вел дела отца Анны? Значит, он был близок к семье. Возможно, он до сих пор кому-то из этой семьи верен.

Варвара нахмурилась.

— Ты намекаешь, что Анна Кротова может быть жива?

— Я ни на что не намекаю, — возразил учитель. — Я просто говорю, что в этой истории слишком много белых пятен, чтобы считать ее законченной. И если загадочная госпожа Каро приглашает тебя в свое поместье именно сейчас, когда дело Кротова формально должно быть закрыто, — значит, она хочет что-то тебе рассказать. Или показать.

— Или предупредить, — добавила Варвара мрачно.

— Или предупредить, — согласился он. — Поэтому, когда поедешь, будь осторожна. Не лезь на рожон, не геройствуй. Просто слушай и наблюдай. И запоминай каждую деталь. В таких местах, как «Каро Шантильи», стены умеют говорить — нужно только уметь их слушать.

— Значит, ты считаешь, мне стоит ехать?

Михаил Ефимович на мгновение замолчал. Когда он заговорил снова, его голос звучал необычно серьезно.

— Я считаю, что если ты не поедешь, то будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Потому что такие приглашения не приходят дважды. И потому что это дело — Варя, поверь старику, — это дело еще далеко не закончено. Смерть Кротова — не финал. Это только начало.