Кира Беркут – Малиновое вино страсти (страница 2)

— Я верю в то, что люди способны на многое, когда ими движут сильные чувства. Иногда — на чудовищное. Иногда — на искупление. А в случае Владислава Андреевича... Думаю, он просто запутался.

Он вежливо попрощался и вышел, оставив Варвару наедине с ее мыслями и растущим ощущением, что вся эта история — от явки с повинной до утреннего суицида — была чьим-то продуманным планом. Планом, в котором Кротову отводилась роль не преступника и не жертвы, а пешки, которую в нужный момент убрали с доски.

И все нити этого дела сходились к одному человеку, о котором она пока знала только имя.

Анни Каро. Загадочная владелица винного поместья, чью продукцию коллекционеры по всему миру раскупали за баснословные деньги, но лица которой никто никогда не видел. Совпадение? Варвара не верила в совпадения. Она вообще мало во что верила в последнее время.

Телефон снова ожил. На этот раз пришло сообщение с неизвестного номера. Варвара открыла его и пробежала глазами по тексту. Это было приглашение — короткое, отпечатанное на изысканной бумаге, сфотографированное и отправленное ей в мессенджер. Приглашение на презентацию новой винной коллекции в загородный отель «Каро Шантильи». И подпись — Анни Каро.

Варвара убрала телефон в карман и направилась к выходу из СИЗО. Она еще не знала, во что выльется эта поездка и какие тайны скрывает за стенами своего поместья загадочная француженка.

Но одно она знала точно — дело Владислава Кротова только начинается. И просто так закрыть его не получится.

Глава 2.

Десять лет назад. Июль.

Сад просыпался рано. Первые лучи солнца еще только касались верхушек старых яблонь, а воздух уже наполнялся густым, сладковатым ароматом прогретой за день земли и спеющих ягод. Анна шла по узкой тропинке между рядами малиновых кустов, и роса, не успевшая высохнуть на листьях, оставляла темные капли на подоле ее легкого сарафана. Она не замечала этого — привыкла с детства к тому, что сад не терпит церемоний.

Отец уже ждал ее в дальнем конце участка, там, где начинались шпалеры с виноградом. Олег Викторович Варенцов — высокий, сухощавый, с обветренным лицом и сильными руками, которые, казалось, могли оживить любое засохшее растение — стоял, придирчиво разглядывая лозу. Он не обернулся на звук шагов, но Аня знала: он слышал ее. Просто не любил отвлекаться от дела, пока не доведет наблюдение до конца.

— Доброе утро, пап, — произнесла она, останавливаясь рядом.

— Доброе, Анюта, — отозвался он, не поворачивая головы. — Гляди-ка сюда.

Он указал на тонкий, едва заметный налет на нижних листьях виноградного куста. Аня присела на корточки, всмотрелась. Листья были словно припорошены сероватой пылью, которая не стиралась при прикосновении.

— Милдью? — спросила она, поднимая глаза на отца.

— Она самая, — кивнул он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на удовлетворение — не оттого, что болезнь поразила лозу, а оттого, что дочь узнала ее с первого взгляда. — Ложная мучнистая роса. В этом году рано пришла. Видишь, как подбирается? Сначала нижние листья, потом перекинется на грозди. Если не остановить — пропадет треть урожая.

Олег Викторович выпрямился, достал из кармана старой холщовой куртки блокнот в потертом кожаном переплете и сделал короткую пометку огрызком карандаша. Этот блокнот Аня помнила с раннего детства — он всегда был при отце, куда бы тот ни шел. В нем записывались даты цветения, рецепты смесей для опрыскивания, погодные приметы, наблюдения за птицами и насекомыми. Маленькая, но бесценная энциклопедия семейного дела, которая стоила дороже любого агрономического справочника.

— Помнишь, как готовить бордоскую смесь? — спросил отец, убирая блокнот.

— Медный купорос и известковое молоко, — тут же ответила Аня. — Сто граммов купороса на десять литров воды, потом добавить известковое молоко до нейтральной реакции.

Отец усмехнулся в седые усы. Усмешка у него была скупая, но теплая — так он выражал одобрение, не растрачивая лишних слов.

— По учебникам отвечаешь, — заметил он. — А теперь скажи без учебников: когда лучше опрыскивать?

Аня задумалась на мгновение. Ответ был на поверхности, но она знала, что отец ждет не просто правильных слов, а понимания сути. В их семье знания не заучивали — их впитывали, как земля впитывает воду.

— Рано утром или вечером, на закате, — сказала она наконец. — Чтобы солнце не обожгло мокрые листья. И чтобы пчелы уже не летали — иначе потравим.

— Верно, — кивнул Олег Викторович. — А еще?

Аня наморщила лоб, вспоминая. Отец ждал терпеливо. Он никогда не торопил ее с ответом, считая, что знание, добытое собственным усилием, ценится выше того, что просто вложили в голову.

— Ветра не должно быть, — добавила она. — Иначе половина раствора уйдет в воздух, а не на листья.

— Молодец, — отец удовлетворенно огладил лозу, словно живое существо. — Запомни, дочка: с землей нужно разговаривать на ее языке. Она не прощает спешки и не терпит пренебрежения. Если ты сегодня пожалеешь часа на обработку, завтра потеряешь год труда.

Они двинулись дальше вдоль рядов. Виноградник переходил в ягодные посадки — ряды малины, ежевики, смородины. Чуть дальше, за живой изгородью из шиповника, угадывались очертания вишневых и абрикосовых деревьев. Сад Варенцовых был огромным — почти десять гектаров заботливо возделанной земли, которая кормила уже третье поколение семьи.

— Дед сажал этот сад, когда еще никаких плантаций в помине не было, — заговорил отец, останавливаясь у старой груши, чьи ветви тяжело клонились к земле под тяжестью еще зеленых плодов. — Помню, как он говорил: «Олег, земля — она как женщина. Если любишь ее по-настоящему, она тебе сторицей вернет. А если с корыстью подходишь — выгонит вон, и не заметишь как».

Аня улыбнулась. Деда она помнила плохо — он умер, когда ей было шесть, но рассказы о нем жили в доме, как старые фотографии в альбомах. Говорили, что он был человеком крутого нрава, но удивительного чутья: мог, едва взглянув на небо, предсказать, каким будет урожай, и почти никогда не ошибался.

— Он ведь не был агрономом? — спросила Аня, заранее зная ответ, но желая вновь услышать эту историю.

— Нет, — отец покачал головой. — Он был самоучкой. Из крестьян. Но у него был дар — чувствовать землю. Я уже потом, когда в аграрный поступил, понял, что дед интуитивно делал то, до чего наука только-только доходила. Он севооборот ввел у себя в саду, когда в округе о таком слове и не слышали. Сам придумывал смеси от вредителей, экспериментировал с подкормками. А уж как он вино делал... — Олег Викторович прищурился, глядя куда-то вдаль, словно видел там, за горизонтом, тень своего отца. — Его малиновое вино однажды на ярмарке в губернии первое место взяло. Из двенадцати уездов виноделы съехались, а победил наш дед. С тех пор и повелось.

Они дошли до небольшого пруда, спрятанного в глубине сада. Здесь было тихо, только пчелы гудели над цветущей липой, склонившейся к самой воде. Отец опустился на деревянную скамью — старую, почерневшую от времени, но все еще крепкую — и жестом пригласил дочь сесть рядом.

— Анюта, ты знаешь, почему наше вино ценят? — спросил он неожиданно.

— Потому что мы используем натуральное сырье? — предположила она. — Не добавляем химии?

— Это само собой, — отец кивнул. — Но это еще не все. Главное — мы не торопимся. Фруктовое вино — оно как молодая девушка. Дай ему созреть, но не передерживай. Долгая выдержка для ягод и фруктов — смерть. Теряется аромат, уходит легкость, а вместе с ними — душа. Понимаешь?

Аня понимала. Она выросла среди этих разговоров, впитала их, как губка, но каждый раз, когда отец говорил о вине, в его голосе звучало что-то особенное — не просто знание технологии, а какая-то почти мистическая вера в то, что вино живет своей жизнью, и задача винодела — не испортить эту жизнь, а помочь ей раскрыться.

— Знаешь, дочка, — продолжал Олег Викторович, — я многому научился у деда, но самое главное — это терпение. Сад — он не фабрика. Нельзя посадить лозу весной, а осенью уже продавать вино. Это путь длиною в годы. И каждый год — свой. Где-то дождей больше, где-то солнца. Где-то заморозки ударят по цвету, а где-то птицы склюют половину урожая. И ты ничего с этим не сделаешь. Ты можешь только принять и работать дальше.

Он помолчал, а потом добавил совсем тихо, словно разговаривая не с дочерью, а с самим собой:

— Это и есть любовь, Анюта. Не требовать от земли того, что она не может дать. А благодарить за то, что дает.

Аня почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она не знала, отчего — то ли от тихой красоты этого утра, то ли от мудрости, звучавшей в отцовском голосе. Она вдруг остро осознала, как сильно любит это место — каждый куст, каждое дерево, каждый квадратный метр этой земли, пропитанной потом и заботой трех поколений ее семьи.

— Пап, а ты не жалеешь, что у тебя сына нет? — вопрос вырвался сам собой. — Ну, чтобы передать все это... по мужской линии?

Отец повернулся к ней и посмотрел долгим, внимательным взглядом. В его глазах, выцветших от солнца, мелькнуло что-то похожее на нежность.

— Глупая ты, Анюта, — сказал он без упрека, скорее с ласковой укоризной. — Какая разница, мужская линия или женская? Главное — чтобы человек был. Чтобы любил землю и понимал ее. А ты понимаешь. У тебя дар, дочка. Может, еще больший, чем у меня.