Кир Брен – Атиров меч. Книга первая. Сказ о Дайири (страница 17)
Воймаз, дрожа от возбуждения всем телом, медленно подкрадывался к решетке клети. Лицо правителя Южной Империи перекосило безумной ухмылкой. Пальцы сомкнулись на прутьях.
– Говори, старец, говори… – шептал Император.
– Ты помнишь, что обещал?
– Помню, помню! – взорвался от нетерпения Воймаз.
– Поклянись! – рванувшись к решетке, прогремел голосом Вохан.
– Клянусь, клянусь! Чем скажешь, тем и клянусь! Говори же: что нужно сделать?! – сорвавшись в писклявый крик, Воймаз тряс прутья клети, умоляя старца продолжать.
– Тьма имеет армию воинов, которым не выйти на свет. Тьма ищет того, кто даст ее духам страха сильные тела, способные выдержать всю мощь ассина. За это она позволит одному избранному возглавить ее армию…
Глаза Императора сверкали от возбуждения. Частое дыхание не успокаивалось. Он расхохотался в лицо Вохану:
– Глупец! Прежде чем назначать цену своей жизни, старик, нужно знать, как высоко ее ценит покупатель! Старец, я знаю, что надо сделать!
Вохан, отчаявшись, упал на колени перед решеткой, обреченно уронив голову на грудь и заслонив уши руками, пытаясь не слышать безумный хохот ненавистного правителя.
– Пустота пропустит к Тьме того, у кого есть ключ к этой тюрьме. Я расскажу тебе, старик! Все расскажу! Эту историю передавали из уст в уста в моем роду. Я, Воймаз, сын предков дома Лиса Одноногого. Я единственный из всех своих глупых родителей поверил преданию рода о том, как Тьма сразилась с Драконом и отомстила за моего пращура. Мы, предки дома Лиса, мы и только мы – наследники способные управлять Тьмой! Мой род хранит ключ к затерянной во времени тюрьме Тьмы. Это мой меч, старик! – Император обнажил свой клинок, гладя по зазубренному в бесчисленных боях лезвию. – Ты знаешь, что можно сделать, имея таких союзников как она? Я и только я, повел армии свои на восток. Из тысяч выжили крупицы в битве при Ладре. Тогда я понял, что только алчные способны победить всех. Алчность моих приближенных сделала их лучшими в битвах, потому как закрывала глаза их. Ты видел их глаза в битве, старик? Нет, они не боятся смерти. Они жаждут наживы! Я! Я грею и насыщаю их алчность! Но они обрюзгли, они жалки сейчас. Они опустились до жалости к своим рабам. Один из рёвенов, по слухам, взял одну из жриц в вашем храме себе в сожители, и даже родила ему та дочь!
Воймаз, продолжая заливаться безумным хохотом, суетливо ходил взад и вперед в проходе меж клетями, не обращая внимания на устремленные на него взгляды его пленников. Он не видел, как в темном углу клети Вохана Оли, зажмурившись, сжала в кулаках края платья, вспомнив лицо своей матери. Её последний ласковый взгляд в тот день, когда они с Ои ушли собирать орехи на склоне Южного холма. В тот день истеричная злоба ее отчима выплеснулась больше обычного на единственную подвернувшуюся под его жестокие кулаки.
– Теперь, старик, представь, что я могу, имея такого союзника, как Тьма. Мои воины будут нашей с Ней армией…
Воймаз, уняв свое дыхание, уселся на табурет, сложив ногу на ногу и скрестив на коленках пальцы в замок. Облизав пересохшие губы, Император обратился к старцу:
– Не переживайте, Вохан. Вы не единственный, кто не может противостоять мне.
За дверью в каземат раздались голоса. Басистый голос одного из стражей гудел за тяжелой дверью:
– Не велено пускать!
– Срочное донесение из Стойлима! Для Императора лично! Либо пустите, либо вызовите его сюда. Дело безопасности трона и границ Империи!
Воймаз, приподняв подбородок и сложив губы дудкой, внимательно прислушивался к перебранке за дверью. Наконец, глубоко вздохнув, вновь обратился к старцу:
– Видите, почтенный Вохан, они ничего без меня не смогут. Ничего, – чеканя каждый слог повторил Воймаз. – Впустить гонца!
Двери каземата отворились, и в помещение вбежал запыхавшийся, раскрасневшийся воин, в пыльных бронях и замаранным воротом нательной рубахи. Упав на одно колено и положив ладони перед ногами Императора на пол, доложил, еле переводя дыхание:
– Повелитель! Флот острова Оса Кьёсари прошел за южной окраиной острова Примаили. Во главе идет ладья, на носу которой … Кьёк Усул, Повелитель.
Воймаз не выдал ни одной эмоции, ни вздохом, ни движением. Лишь глаза стали похожими на два кругляша вомьзхема: жесткими, безликими, со стальным бликом ободка чеканной монетки.
– Собрать всех рёвенов Идолима. Снарядить мои колесницы в Стойлим. Ты отвезешь донесение к северной границе – две трети войска в Идолим.
Гонец попятился на полусогнутых ногах к выходу из подземелья, а Император обернулся к камере Вохана:
– Видишь, старик, как важно иметь нужное оружие. Самое нужное оружие – это страх, – тыча указательным пальцем на приклоненную фигуру удаляющегося воина, почти прошептал Воймаз.
– Ты намерен открыть зал?
– Да, старик. Я открою этот зал. Как и все в своей истории – мечом. Мой меч ковал А́лиса коваль дома Лиса Одноногого. Мой предок. Меч откроет мне двери везде.
Он, не отвернувшись, попятился к выходу.
– Но для начала, я своим мечом вспорю брюхо рабу, решившему поднять бунт в моих владениях.
Тяжелая дверь каземата громыхнула о каменный прихлоп проема, оставив пленников в скупой тишине подземелья.
– Что же ты наделал, отец Вохан, – с горечью сказал тот самый юноша, посмевший перечить Императору.
– Лех? Воймаз верит, что меч Алиса – это меч, который откроет врата Зала Тьмы. Пусть верит в это и впредь. Но для начала, пусть уйдет живым из битвы с бунтарями.
9
Торговый тракт столицы воинов в вечерних сумерках был похож на живую огненную реку, несущую по своему течению бесчисленное множество факелов. Вереница обозов, запряженных турами, нагруженных бочонками с горючей смесью перегнанной особым образом браги и нефти, прославившими флот Императора в битве при Ладре. Почти стройные пехотные ряды воинов, одетых в тяжелые доспехи из кожи и стали, оруженных щитами и короткими мечами. И шествие гордости Императора – боевые колесницы Империи, запряженные четверкой карахов, замыкающие войско Воймаза.
Величественный поход армии Южной Империи, сулящий поживу и скорую победу. Воины верили своему Императору – лучшему среди всех битв воителю.
А пока Идолим осиротел. Некому было буянить в бардаках. Узкие скудно освещенные улочки города опять стали пустынны, потому как грудастым девицам некого было ублажать, уличным зазывалам было некого приглашать в под крыши бардаков. А бесчисленному множеству лавочников было не с кем обменивать товары на вомьзхемы. Одни лишь семенящие, высматривающие свою корысть, люди в длинных, до самых пят, плотных халатах оставались в городе. Оставались, чтобы узнать какой из лавочников выменял меч на золото. Какой из разливал утаил правду о количестве браги в его бардаке. Кто из пришлых не отметился в дозорных листах. Узнать и спешить с докладом к начальникам городской стражи, ратуя за благо и процветание их Империи. Особый труд личностей, без которых «…не быть порядку в Империи и посему, ведущую к краху возвышенного Престола.»
Одну такую личность и привлек высокий, широкоплечий старец с посохом в руке. Личность звали Мадм. Мадм-соглядатай, правый глаз и верные уши приказчика Равдана.
Старец шел неспешной походкой по центральным улицам Идолима, мерно отстукивая ритм шагов посохом, небрежно неся в одной руке деревянную кружку. Шел, не оглядываясь назад. Слишком уверенно это было в глазах Мадма. И ему, Мадму стоило проследить за этим чужеземцем. Что ему надо в городе Мадма? Почему он так уверен, что не коснется его праведный суд Ачадслы, вещающей устами Приказчика идолимского Равдана?
Старец шел по центральной улице опустевшего города, назло Мадму не встречая ни одного дозора на своем пути. Пути, ведшего, как казалось соглядатаю, прямо к воротам императорского дворца. И Мадму оставалось только, крадучись, следовать за подозрительным стариком. Идти, выжидая момента выведать, что ему нужно у стен дворца Идолима. Момент должен был появиться. Там, в начале площади стоял монумент Златоокой девы Ачадслы, изображенной с секирой в одной руке и головой поверженного воина в другой. У изваяния его, Мадма, богини, возмездие и настигнет этого наглеца.
И старец остановился у постамента, на котором возвышаясь над домами, как над полем битвы, стояла статуя обнаженной девы. Застыл, задрав голову вверх, разглядывая изваяние. Мадм внимательно следил за чужеземцем из-за угла. «Жди, неверный, суда Её праведного…»
Но незваный в его, Мадма, город, воровато оглянувшись по сторонам, приподнял передний край длинного балахона, свисающего чужеземцу до колен. И Мадму лишь осталось наблюдать, как тонкая струйка, оскверняя его, Мадма, веру, льется к основанию постамента Ачадслы, разливаясь под ногами старца сизой на цвет лужицей.
– Как смеешь ты, грязный, осквернять нашу деву?.. – злобствуя, шипел еле слышно за углом Мадм. – Я лично заставлю тебя вылизать тобой свершенное!.. а потом, моя златоокая позволит вымыть ей ноги.
Губы соглядатая дрогнули, расплываясь в истомной улыбке. Перед взором Мадма предстала его Ачадсла, такой, какой он видел ее в своих мечтах. В тех, где его дева позволяла Мадму все. Но не время было предаваться мечтаниям. Взгляд соглядатая, наполнившись злобой вновь принялся сверлить фигуру чужеземца.
Сделав свои дела, старик поставил кружку на постамент, доходящий ему почти до подбородка, и нырнул в темный переулок, примыкающий к центральной улице. Преисполненный жаждой отмщения Мадм шмыгнул за старцем.