Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 50)

Я помню, как прочла у Винфрида Зебальда: «И всё же, что бы мы были без воспоминаний? Мы не смогли бы привести в порядок простейшую мысль, самое чувствительное сердце лишилось бы способности испытывать склонность к другому сердцу, наше существование состояло бы из бесконечной смены бессмысленных мгновений»[40], – и я помню, как подумала: нет.

Я помню, как мы с мамой сидели на скамейке, уже после того, как ее в конце концов выставили из пансионата («в соответствии с пунктом 16 Договора») и мы нашли более приятное и гостеприимное место («Где Торжествует Жизнь»). Была весна, мы сидели рядышком, мама, против обычного, достаточно долго не волновалась и не ерзала, и я чувствовала, как постепенно мы начинаем дышать спокойнее, в такт.

Я помню: когда мамины глаза перестанут меня видеть, когда ее слова окончательно стихнут, когда она забудет всё, она всё равно останется моей мамой. Память останется в ее руках. Ее руки, даже пустые, будут держать ножницы и невидимые ветки. Ее руки, которые рвали и метали, шлепали и разбивали, тактично заставляли сады цвести, будут обрывать с невидимых растений омертвевшие листья и бережно обнимать затененные холмики земли с корнями. Она останется в саду у дома, в самосеве.

Я помню, как мы сидели молча, держась за руки.

Я помню. Я слишком поздно добралась до своей истории.

Я помню.

Я вспомню за нас всех, прежде чем истлеть.

Всё пройдет. Всё пройдет, а я буду помнить. Буду помнить ощущениями. На ощупь.

Я помню. Я была дочерью. Ты была моей мамой.

Я помню, как под конец мы пошли в парк, где буйно цвели вишни, и мы молча стояли под деревом и внимательно смотрели на нереально розовые цветы и облетающие на нас лепестки.

гербарий

Асава (1926–2013) рисовала растения в детстве на семейной ферме, будучи подростком – в лагере интернированных японцев среди лесов и болот Юго-Восточного Арканзаса во время Второй мировой войны и на протяжении всей своей профессиональной жизни – практически ежедневно делая наброски огородных и декоративных растений в своем саду. Мать шестерых детей, она работала в манере искусство без отрыва от жизни. Свою любовь к растениям она распространила на продвижение общественных садов в Сан-Франциско. В шестидесятые годы, еще до того, как это стало общепринятой практикой, она учила детей на пришкольном участке сажать весенние луковичные цветы. Самые известные ее работы – подвесные проволочные фигуры, напоминающие первозданные природные формы, – радуют энергичной луковичной геометрией, и ее слова часто цитируют: «Вы сажаете луковицу, и каждую секунду, пока она в земле, луковица растет. Мне кажется, мы тоже, пока привязаны к Земле, должны расти каждую минуту».

Атилл (1917–2019) начала сажать растения, когда ей было немногим за шестьдесят, и новое хобби сразу захватило ее. Ощущение «абсолютного счастья», когда сидишь в райском уголке или пробуешь что-то новое, даже если исправляешь последствия садовой катастрофы, очень скрашивает старость. В девяносто семь она описала свои приключения с посадкой шести розовых кустов, которые купила, чтобы украсить сад в резиденции; ей помогали две соседки девяноста четырех лет – «почти слепая» Вера и Памела, которая могла опуститься на колени, а встать без посторонней помощи уже не могла. Они намучились, но вышли из этого испытания победительницами.

В четырнадцать лет Дикинсон (1830–1886) завершила работу над гербарием, в который вошло более четырехсот тщательно уложенных и подписанных образцов растений. Позже она напишет: «Меня всегда тянуло к сырой земле». Больше других ей нравилась бесхлорофильная вертляница – «протеже жизни», как она ее называла. Нежный, бледный, полупрозрачный лесной цветок высасывает питательные вещества из сети, сплетенной из корней и грибниц, полностью рассчитывая на то, что другие растения обеспечат ему для выживания panaro solidale.

Одно из первых растений, которое удалось вырастить Джармену (1942–1994), когда он в конце восьмидесятых поселился на мысе Дандженесс, на юго-востоке Англии, в продуваемом всеми ветрами, насквозь просоленном доме. Выживший внутри ограды из собранного на побережье плáвника куст вдохновил Джармена на дальнейшие садоводческие подвиги. В своей «Фармакопее», сборнике заметок, которые он делал в течение многих лет, когда боролся со СПИДом, он написал: «Сад заложен. Для меня он и лечение, и фармакопея».

Страстный любитель растений, Келли (1923–2015), когда-то посадивший кукурузу на крыше своей студии на Нижнем Манхэттене, уверяет, что ни одно нарисованное им растение не осталось инкогнито – все они связаны с тем или иным временем и местом. В комментарии к рисунку 1984 года «Мак II» он рассказывает о том, как нашел этот цветок в Калифорнии, в кювете по дороге в Биг-Сур: «Он полюбился мне тем, как я его нашел. Яркий всполох, зримый фрагмент – то, чего ты ждал. И он говорит: „Вот я какой“». Келли считает, что зарисовки растений повлияли на его развитие как художника, стали «мостиком к манере видеть», легли в основу его ранней абстрактной живописи.

Кинкейд (р. 1949) наделяет Люси, героиню своего одноименного романа, нелюбовью к нарциссам – как она написала где-то еще, «самому что ни на есть английскому вордсвортовскому цветку». Для Люси это болезненное напоминание о школе в колониальной стране, где ее заставляли учить наизусть стихотворение о цветке, который она видела лишь на картинке в учебнике, в то время как флора ее родины никого не интересовала. Спустя годы я прочла, что Кинкейд, увлекшись садоводством, посадила у себя в саду в Вермонте десять тысяч луковиц нарциссов – ей хотелось «выйти в сад, чтобы изящные высокие стебли с желтыми склоненными головками опутали мои ноги, так что я не могла бы ступить ни шагу». В этой способности к гибкому мышлению кроется сущность Кинкейд. Помимо всего, где-то в глубине истории завоеваний, нарцисс – цветок изысканный и солнечный.

Журналистка и критик Джанет Малкольм (1934–2021) с ее талантом портретиста занялась фотосъемками «сорняка высокого ранга» во всех подробностях и три года подряд собирала летом в Новой Англии материал для своей прекрасной книги о лопухах. Вдохновленная богатой коллекцией звездных портретов, сделанных Ричардом Аведоном, Малкольм хотела показать во всей красе «скромные, потрепанные жизнью листья» – рваные, с толстыми прожилками, побитые непогодой, пораженные вредителями и болезнями.

Последней «работой» Агнес Мартин (1912–2004), выполненной незадолго до смерти, стал кривоватый рисунок как бы раскрывающегося цветка – предельно простой, реалистичный, совсем нехарактерный для ее позднего стиля. В свои девяносто два Мартин понимала силу абстракции, однако взяла шариковую ручку, обычный лист бумаги и решила нарисовать маленькое растение в горшке. Цветок как он есть. Вскоре она скончалась, а ее прах был захоронен в Таосе, под абрикосовым деревом.

Восьмилетняя Йоко (р. 1933), находясь в эвакуации во время бомбардировки Токио, грезила о мамином розовом саде, но ей объяснили, что так далеко на севере, где они нашли пристанище во время войны, розы не выживут. Так она и мечтала, пока в один прекрасный день не увидала за «светившимся золотом пшеничным полем» одинокую розу, испускавшую дивный аромат. «Безупречно белая, она угнездилась меж кустов на горе вдали». Когда Йоко подошла ближе, цветок исчез. Был ли он на самом деле? Почему только она могла видеть его? «Невидимый цветок» – рассказ о детских переживаниях, сказка о воображении и нарисованной в нем красоте. Йоко написала ее в 1952 году, когда ей было всего девятнадцать, и в ней посеяны семена ее будущего концептуального стиля.

Воспитанная матерью, которая была выдающимся садовым дизайнером, Освальд (р. 1966) изучала садоводство и какое-то время подрабатывала в садах. Но в своем сборнике «Сорняки и полевые цветы» она переходит от привычной науки и классификации к другим способам передачи точной описательной информации. Когда она бродит по обочинам английских сельских дорог и знакомится с самыми разными персонажами-цветами, в ее стихах чувствуется колдовской антропоморфизм, попытка не просто очеловечить маргаритку (ясколку, армерию или плетистую розу), а стать ближе к растительному существу. Если проникнуться радостями и горестями маргаритки, все механистические теории о жизни растений разбиваются в пух и прах.

В архиве американского Мемориального музея Холокоста есть фотография четырехлетнего мальчика в шерстяном пальтишке и темном беретике. Он стоит в саду, в лодзинском гетто, среди цветов выше его колен. Те из моих друзей, кто разбирается в ботанике, предлагают разные трактовки видов – хризантемы, мак «Манхэттен», мак «Бьюти оф Ливермер» и календула. Подпись сообщает, что фото было сделано примерно в марте 1943 года, через сорок три года после того, как моя семья покинула Лодзь. Приглядевшись, я различаю на пальто Стефана желтую звезду. Что сталось с этим мальчиком? Из LinkedIn я узнаю, что Стефан все еще жив – он был самым младшим среди выживших узников концлагерей Равенсбрюк и Заксенхаузен, освобожденных Советской армией 22 апреля 1945 года. «Мне было шесть лет. Мне дали еды, и я потерял сознание. Меня нашли через восемь дней в куче мертвецов». Как следует из записи на его странице в LinkedIn за ноябрь 2022 года, он «на пенсии и радуется жизни» во Флориде.