Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 41)

– Может, и ничего, – ответила я.

– Ничего, – сказал мой муж.

Нажми ее, говорил он. Выключи звук.

Через несколько дней я спросила маму о ее других мужчинах, но она сказала, что ничего подобного никогда не говорила.

В ту ночь я сказала себе: не бойся маминой головы. Загляни в нее и послушай, что именно мама тебе говорит. Возможно, ее слова не заслуживают доверия и тебя расстраивают, но в них кроется любовь. Загляни в самую суть и услышь то, что она говорит всегда: Никто не защитит тебя так, как я. Хватит гоняться за своими отцами, чтобы они признали тебя. Не они здесь главные. Я не декорация для твоих отцов.

Чтобы оставаться на безопасной дистанции от зоны попадания маминых слов, я ушла с головой в работу. Но всё равно что-то во мне еще пыталось сохранять терпение, еще старалось изо всех сил понять и простить.

Факт: сбросив на меня эту высокоточную бомбу в расчете раздавить меня притворным или искренним сожалением, она выставила мученицей себя и превратила меня в декорацию для собственной истории, требуя, чтобы я уступила.

февраль 2020

Когда мама начала всё забывать, а я стала ее дочерью-мемуаристкой, она переселилась в расположенный недалеко от нас пансионат для пожилых людей с полным уходом. В первую неделю она пыталась подкладывать еду на тарелку своей соседке за столом. Эйлин, мамина соседка, пожаловалась маме на одиночество. В знак дружбы мама отдала ей печеную картошку. Сотрудники пансионата неверно истолковали этот дружеский жест и записали, что она «выбрасывает еду». На самом деле мама не любила картошку и не так уж часто рвалась чем-то поделиться, так что они были недалеки от истины.

От меня хотели подтверждения, что на этаже для самостоятельных пациентов она сможет вести себя прилично и обходиться без посторонней помощи. Сумеет ли она, будучи столь неординарной личностью, соблюдать базовый этикет? Сможет ли поддерживать опрятность в быту? Я не знала. Даже если бы в тот момент я и могла дать ответ, неизвестно было, каким она станет человеком, когда выплеснется наружу ее внутренняя жизнь и все устои пошатнутся и превратятся в нечто чужеродное и непонятное.

Понимание, – сказала я, меняя позиции на противоположные, – вот что ей нужно. Она не в ладах с непререкаемыми авторитетами и неразумными, на ее взгляд, правилами. Об отеческом диктате, который часто путают с «помощью», надо забыть. Она не станет мириться с дежурными улыбками и медсестрами-командирами, которые станут ею распоряжаться.

Это ясно? Ну и хорошо.

контакт

Когда мама начала всё забывать и мысли ее полились неконтролируемым потоком, я стала ее дочерью-защитницей. Я старалась охранять ее жизненный поток и независимость, но эта ее неудержимость меня подавляла. Она бродила в разных мирах, легко перемещаясь между реальностью и фантазиями, между настоящим и прошлым. Не всегда удавалось определить, где граничат день и ночь или разные ощущения.

Я старалась направлять ее туда, где она смогла бы плыть вдоль надежных берегов. Я хотела обеспечить ей гарантии и прочный плот, а не только стремительное течение по направлению к жизни.

Прикосновения сами по себе обладают волшебной силой, и часто, прикасаясь или наклоняясь к маме, я видела, как она успокаивается. Я стала поддерживать ее за локоть на прогулке, нежно, но открыто. Я брала ее за руку с венами, похожими на прожилки листьев, и чувствовала, как уходит напряжение. Когда она ложилась отдохнуть, я касалась ее ног и чувствовала, как она расслабляется. У психологов есть специальный термин для такой потребности в контакте. Они называют это тактильным голодом. Касание нужно было ей. И мне. Как подкрепление. Мы существуем.

Я заметила, что маме больше всего нравятся непреднамеренные касания.

Коснуться человека непреднамеренно труднее, чем кажется, но я ставлю себя на мамино место, делаю мягкие, непринужденные пассы рукой вверх и вниз, описывая круги и незавершенные петли, стараясь отключить мозг от кончиков пальцев и касаться так, чтобы не демонстрировать чрезмерную заботу. Странным образом успокоение может возбуждать. Где-то в наших клетках стимулируются старые дурные предчувствия. Я понимаю, что, если я хочу передать послание, оно должно быть общего свойства.

В один прекрасный день я заметила прорыв. В комнате всё замерло, и на мгновение мне показалось, что молекулы воздуха несут некую новую энергию; чувствовалась эмоциональная легкость, как будто молекулы решили, что за все те годы, в течение которых мы вместе двигались в пространстве, достаточно уже было борьбы. Что-то сдвинулось. Я чувствовала маму, она была там, как и я была здесь. Спокойные сердца. Она молчала, затем подняла взгляд. «Прошло», – сказала она.

Я улыбнулась и кивнула, хотя и не совсем понимала, что она имеет в виду, и не была уверена, что мы думаем об одном и том же.

перечисление

Когда моя мама начала всё забывать, а я, ее дочь, гладила ее ноги в Торонто, мой брат из Шанхая написал мне о вирусе, который добрался до его города. Он прикрепил карту, где голубой точкой был отмечен его дом, а рядом, красной, – место, где подтвердилась инфекция. Кнопки лифта в его доме – отныне потенциальные «переносчики вируса» – были покрыты целлофаном. Рядом с кнопками кто-то оставил баночку с деревянными зубочистками («бесконтактными палочками»). Он сфотографировал полки в продуктовом магазине – один ряд товаров, а дальше – ничего. Потемкинская деревня с рыбными консервами и овощами в гигиеничном сиянии.

Вирус выбрал себе площадку где-то там, а я находилась у мамы дома, в кресле, покрытом огромным пляжным полотенцем, чтобы не пылилось. По телевизору, работавшему всё то время, пока я была у мамы, нон-стопом передавали новости января. Однако всё еще казалось, что новости о вирусе нам не близки. Даже когда мой брат посоветовал немедленно обзавестись медицинскими масками на тот случай, «если вирус доберется и до вас», тревога казалась маловероятной; гиперреакция.

Всё разгоралось очень медленно. А затем, когда в весеннем преображении малоподвижные семена вдруг оживились, вирус, который был где-то там, прилетел на самолете, приплыл нелегалом на корабле или пересек границу на автомобиле – и оказался здесь.

В марте 2020 года, когда вирус распространился повсюду и мы вместе со всем миром погрузились в локдаун, я начала составлять списки. Я составляла списки, потому что пандемия только началась, нас обуял страх заразиться, мы описывали неровные круги по незнакомой орбите, испытывая ощущение неупорядоченности и не имея ясного направления. Английское слово listing («составление списка») имеет и другое значение – крен судна. В мореходстве так говорят, когда судно захлестывает вода и оно кренится на один борт. Меня вышибло из состояния равновесия, раздражающее чувство неизвестности мучило меня достаточно долго, чтобы эта неопределенность не встревожила меня в той степени, в какой, возможно, тревожила всех остальных. Мир стал расплывчатым, но посреди нарушающего душевное равновесие, колеблющегося тумана списки служили надежным якорем.

Моим сыновьям исполнилось пятнадцать и девятнадцать лет. Девушка старшего перебралась к нам и влилась в нашу компанию. Пантомима школы в формате онлайн с ее идеями задач и обретения навыков никогда не вызывала энтузиазма у моих детей и вскоре была сброшена за борт.

В апреле, когда в мамином пансионате случилась вспышка инфекции, она тоже переехала к нам. Вдруг у нее инкубационный период? А вдруг у нас? Каждый день нам звонила медсестра из службы национального здравоохранения, контролировала ситуацию. Откройте окна во всех помещениях, – советовала она. Мы положили градусник на видное место, запаслись витаминами и освоили магическое мышление, полоскали горло раствором яблочного уксуса и, дабы увеличить емкость легких – круговорот воздуха в грудной клетке, диафрагме и альвеолах, – перед каждым приемом пищи по десять раз выполняли упражнения для глубокого дыхания.

Мы неустанно следили за своим дыханием – за несколько месяцев до того, как движение Black Lives Matter («Жизни черных имеют значение») разоблачило ложь о спасительной самоизоляции, до того, как кризис системы здравоохранения перерос в политические протесты против продолжающихся убийств чернокожих полицейскими, до волны ненависти к азиатам.

В теплый ранневесенний день я разглядывала прохожих на улице из окна нашего второго этажа. Один мальчик подкатывал к людям на трехколесном велосипеде, демонстрируя свое осуждение идеи социальной дистанции. Маленькая девочка, вопреки всем правилам санитарии, с мечтательным видом вела ладошкой по живым изгородям и столбикам. Мой пятидесятипятилетний ближайший сосед, еле переставляя ноги, шел ловить автобус, который отвез бы его на работу, на фабрику. Годом позже я в то же окно увижу, как два санитара понесут к машине скорой помощи его посиневшее тело (внезапная смерть от сердечного приступа) под безудержные рыдания его брата. Я видела того белого мужчину, который, проходя мимо меня и одного азиата на углу, старался держаться от нас до смешного подальше – вот что бывает, когда вирусу присваивают национальность. Видела женщину в белоснежных с золотом кроссовках Adidas; еще одна промчалась, едва не задев почтальона; третья в бархатистом сумраке своего сада лихорадочно высаживала помидорную рассаду. Каждую мне было о чем спросить. Что вы считаете изобилием? Что для вас жизненно важно? Кто из родных сейчас вместе с вами, в наглухо задраенных бункерах? Правильный ли и благородный выбор вы сделали?