Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 40)
Спустя два года после того, как мужа японской художницы убили, она записала песню «Wake up»[30]. Это песня о том, как начать всё сначала и не бояться принять любовь и добро мира.
за кулисами
Я наконец увидела Й., когда уже училась в университете. Это случилось в марте 1996 года, и шар-баба снесла наш дом, окончательно взорвав брак моих родителей. Й. недавно выпустила свой первый после возвращения на сцену альбом и отправилась в турне по многим городам, в частности выступила в Торонто с коротким концертом – при полном аншлаге.
После концерта я болтала с ударником у грязноватой стойки бара, и тут моя подруга сказала ему невзначай, что моя мать дружила с японской художницей. Ударник попросил нас обождать минутку и скрылся. Вернувшись, он помахал нам:
Через несколько минут я сидела с Й. в маленьком артистическом фойе за кулисами. Ее окружал ореол бурлящей энергии, но когда я присела на колени рядом с ее ногами, она притихла. Она взяла меня за руки и склонила голову передо мной, словно в благословении. «Передай маме, что я так и не нашла нашу дочку», – сказала она.
Взгляд ее был ласковым и приветливым, она сказала, что у меня хорошее лицо, и стала рассказывать мне о том, как моя мать хотела удочерить ее девочку. «Я занималась искусством и едва сводила концы с концами… Я была уверена, что у твоих папы с мамой не может быть собственного ребенка». Твои родители, пояснила она, много лет пытались зачать. И когда им это наконец удалось… «Твоя мама назвала тебя в память о моей дочери».
Я аккуратно высвободила свои руки, мне вдруг стало жарко в шерстяном дафлкоте. В ту минуту я понятия не имела, что была другая девочка, которой моей маме очень недоставало, и что эта ее любовь отразилась в моем имени.
Если Й. и заметила, сколь сильное волнение вызвали у меня ее слова, то и виду не подала. Может, и заметила. Только я подумала, что наш разговор закончен, она вздохнула и указала на мой живот. «Онака-га сукимасита ка?»[31] – спросила она. Я кивнула.
В ресторане, в компании еще человек десяти, я почувствовала, что она, вежливо кивая в знак согласия с чем-то, наблюдает за мной с другого конца большого стола. Казалось – возможно, утомленная условиями турне, – в течение вечера она всё больше погружается в свои мысли и замыкается в себе. Одно за другим приносили блюда с итальянской едой.
Я ела всё, что давали, объедалась и слушала, о чем говорили вокруг. Мои родители годами безуспешно пытались родить ребенка. Это была тайна. В то время я не позволяла себе это знать. К концу ужина я постаралась отвлечься от этой мысли и включилась в общее веселье на вечеринке в отеле.
зависть
Итак, причины маминой зависти я оценивала неверно – или упрощала. Много лет я считала, что дело в счастливом браке японской художницы. В ее славе. В таланте скандально известной звезды. В богатстве. Я считала, что в Й. маму возмущает готовность с каскадерской ловкостью прорываться сквозь огонь публичных насмешек. Я считала, что при других обстоятельствах их дружба продлилась бы дольше. Может, этого и следовало ожидать – крушения любви подруг, которых не полюбила внешняя культура.
Больше всего мама, если ее спрашивали, сердилась на то, что ее подруга
Когда дочь Й. похитили, моя мама глубоко сочувствовала своей подруге. Она ни словом не обмолвилась о карме или наказании за грехи. Лишь однажды, когда ей показалось, что я чересчур восхищаюсь творчеством Й., она заявила, что, мол, не хотела, вот и потеряла дочку.
Мамина зависть имела много уровней и подпитывалась ее ощущением собственной несостоятельности, однако были и более простые причины. С маминой точки зрения, японская художница обладала тем, чего мама хотела больше всего на свете. Той самой дочерью. Не маминой.
Лишь много лет спустя, примеряя имена для моего первенца, я подумала о странном выборе имени, обремененного воспоминаниями и сравнениями; имени сродни одежде с чужого плеча. Я гадала, выросла ли моя тезка счастливой и независимой, нашла ли свой путь в жизни. Знаю, что в конце 1990-х она воссоединилась со своей матерью, а чуть позже, чтобы дать знать моей маме, что она в целости и невредимости, пообщалась и с ней тоже.
Недолгие поиски в интернете навели меня на творческую декларацию дочери – комментарий к исландской инсталляции из одиннадцати выщербленных керамических шаров: «Мои фигуры – это разрывающиеся от мыслей головы, которые вместе с тем отстаивают свою идентичность. Это вагины и утробы, прекрасные в своей свободе и в своей скрытности. В последнее время меня стала больше интересовать моя собственная история. Хотим мы того или нет, прошлое себя обнаружит».
сенсация
Мы сидели все вместе за кухонным столом, в открытую дверь дуло. Мы рисовали тушью, сильный порыв ветра вдруг опрокинул очень маленькую и узкую чернильницу, и по рулону белой бумаги побежал длинный, косой синий след. Какое-то время мы безучастно наблюдали за тем, как тушь красиво растекается в лужицу с плавными контурами, и лишь затем я вернула чернильницу на место. Мне было трудно смотреть маме в глаза. Она сидела немножко боком, повернув голову, – не хотела встретить мой взгляд. Она всё еще сердилась на меня за то, что я уехала и бросила ее, хотя прямо мне этого не сказала бы.
Я отлично понимаю, когда она волнуется, потому что она любит вываливать мне на голову «правдивые» новости, когда я меньше всего готова и наиболее беззащитна.
– Я хочу кое-что тебе сказать, – произнесла она неожиданно прямо и энергично.
Я напряглась.
– Я хочу тебе кое-что сказать, – повторила она, на этот раз более напористо. – Он хотел, чтобы я от тебя избавилась. Дал мне денег и сказал: «Позаботься обо всём сама».
Мне сразу стало ясно, что она говорит об А. Я взглянула на вытаращившего глаза мужа. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула.
– Понимаешь? – спросила она ледяным тоном.
– Мама, – сказала я, имея в виду, что нам
– Ты хочешь знать, что он сказал?
Мой муж замотал головой.
Но она продолжала.
– Он сказал: «Ты должна сделать аборт». Он велел мне избавиться от этого.
Мы с мужем переглянулись. Это еще о чем? Это была история о спасении?
– Я ему сказала: «Я справлюсь сама». Может, и не стоило.
– Не стоило?
У меня в груди узнаваемо зашевелились тревожные ощущения.
– Это что-то новенькое, мам. Ты уверена, что всё точно помнишь? Почему ты говоришь мне это только сейчас?
– С моей памятью ничего не случилось! Понимаешь?
Я понимала. Может, ей и не стоило этого делать. Сказать это мне было ужасно. Поэтому она и сказала.
Какие из всех сценариев и историй происхождения, которые она подсадила мне в голову, нашептала, прокомментировала строго между нами или о которых проговорилась, были наиболее вылежавшимися и самыми правдивыми? Какой версии можно было верить? Той утешительной, где мой биологический отец пришел взглянуть на меня, когда мне было три года, – гордый папаша, незаметно пробравшийся в задние ряды театра Адельфи, когда я играла в спектакле «Король и я»? Той, согласно которой он вообще не знал о моем существовании и даже ничего не подозревал? Или этой версии? Где правда?
Конечности мои поледенели, я очень медленно скатала бумагу с чернильной кляксой. Пока мама собиралась ехать домой, всё еще избегая моего взгляда, а то и не замечая меня, я услышала, как она сказала моему мужу, что ее дочь, может, и «умна» (она сделала снисходительный жест), но он явно «соображает лучше». Ушла она улыбаясь, с невозмутимым видом, чтобы не сказать – с довольным и торжествующим.
– Там и другие были, до и после, – сказал муж, когда вернулся. Мы стояли на кухне. – Твоя мама только что рассказала мне в машине. За время ее брака у нее были другие мужчины.
– Так это всё не было ни жертвой, ни унылой бытовой рутиной?
– Видимо, нет.
– Что с ней не так?
– Послушай. – Он смотрел на меня грустно и сочувствующе. – Пожалуйста. Не принимай это на свой счет.
– Ее слова о том, что ей следовало сделать аборт?
– Она не виновата, это деменция. Вся эта путаница, то одна история, то другая, ее талант случайно говорить гадости – всё это речь больного.
Я покачала головой.
Все на свете, напомнил он, кем бы они ни были, даже сомневающиеся отцы, до одури любят своих детей, и неважно, какие драмы предшествовали их рождению. То есть даже если эта последняя версия была настоящей, не надо думать, что мой биологический отец сохранил бы те же чувства. Мой муж пытался не дать опасной воронке затянуть меня.
– Тебе надо быть готовой, – сказал он, изобразив рукой горки на аттракционе.
Он уже давно монтировал у меня в мозгу кнопку отключения звука – что-то такое, куда нажать, если мы с мамой заведем
– К чему?
– К тому, что будут возникать новые вариации. К новым подробностям.
В кухню вошли мои сыновья, и мы встали полукругом у стола. «Что на этот раз?» – спросили они.