Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 39)

В тот день я встречалась за ланчем с двумя близкими подругами. Я попыталась пересказать им то, что узнала, но в мыслях и чувствах у меня царили разброд и шатание. Сбивчиво рассказала о только что прочитанной книге, герой которой, бывший спичрайтер Барака Обамы, рос с эмоционально неуравновешенной матерью, склонной к манипулированию людьми; он тоже, будучи уже взрослым, узнал, что его папа – не его биологический отец. Как это знакомо – описание приступов неистовой злобы его матери, психологический хаос, его собственная подавленная злость, все эти случаи, когда он вынужден был ее скрывать, потому что всё пространство уже занял жуткий гнев его матери… Не знаю, сказала я подругам, смогу ли теперь хотя бы взглянуть на свою мать. Когда я это проговорила, одна из них посоветовала установить границы, прямо сейчас, а другая лишь покачала головой и тихо сказала: Не получится.

Она оказалась права. Границы никогда не были маминой любимой темой. И потом, мы давно миновали эту стадию.

вода течет

水に流す – говорит мама. «Мидзу-ни нагасу. Ты знаешь, что это означает?» – спрашивает она.

Да. Я повторяю: Мидзу-ни нагасу.

Вода течет. Пусть река уносит всё ненужное.

Я разглядываю одежду в мамином шкафу, перебираю ее сложенные свитера, ищу что-нибудь, в чем можно было бы поехать домой на велосипеде в ветреную погоду. Мое, мое, мое, – говорит она.

Думаю, не столько из чувства собственности, сколько ради того, чтобы держать всё под контролем. Каждое утро она развешивает на плечиках в гардеробе свои мысли.

– Тебе нужно всё прицепить, – говорит она и демонстрирует мне затейливую систему растягивающихся пружинок, шнурков, крючков и бубенчиков, с помощью которых ее вещи зафиксированы в сумке.

– Полезный совет, мам.

Ей нравится, когда я изображаю неприспособленную к жизни, но послушную дочку. С недавних пор она полюбила предварять свои советы «пробуждающими» сентенциями. Скажем,

Проснись:

Это мир белых.

Английский – язык денег.

Мужчинам не нравятся женщины с большой маткой.

Ничто не длится долго.

Не переусердствуй, а то оно погибнет.

– Что погибнет, мама?

– Растение. Хватит поливать. Оставь его в покое, оно знает, как ему расти.

– Я просто его подготавливаю. Мне надо уехать на пару недель.

Я снова в горах и иду в лес. Мы с моими студентами стоим среди высоких, качающихся вечнозеленых деревьев, а руководитель нашей медицинской прогулки[27] разливает чай в маленькие чашечки. Я волнуюсь за маму, но знаю также, что она присоединилась к огромной, непохожей на другие семьи, многонациональной семье моего мужа – к семье, в которой с 1960-х годов, когда несколько американцев отправились на север Канады протестовать против Вьетнамской войны и помогать другим уклонистам, выстраивались отношения нового типа.

Телефон у меня в номере звонит всю ночь напролет, через каждые пару часов, а то и минут. Двадцать два звонка подряд. Мое отсутствие выбило маму из колеи. Ее голос, обретая форму случайных беспорядочных вопросов и утверждений, нарушает тишину. Проснись. В четыре утра, не в силах уже уснуть, я рассеянно прокручиваю ленту в телефоне – новости бьют, подобно хлысту, и никак не помогают моему издерганному мозгу успокоиться. Шоколадный пудинг с солью изумителен. Австралия в огне…

Кроваво-оранжевые небеса и розовые марсианские солнца. Полыхающие леса, деревья, от которых остались лишь головешки. Это картина из другого мира. Даниэль Селермайер, профессор социологии Сиднейского университета, описывая невиданный доселе кошмар австралийских лесных пожаров 2019–2020 годов, употребит слово омницид. «Гибнут люди, животные, деревья, насекомые, грибы, экосистемы, леса, реки (и так далее, и так далее)… в последние годы экологи придумали термин экоцид, уничтожение экосистем, – но это нечто более значительное. Это уничтожение всего». Проснись.

«Это отчужденность», – говорит мой дядя А., фотограф, отправляя мне на электронную почту старые фото моих родителей со мной. У него глаз наметанный, он улавливает в разделяющем тела пространстве самые незначительные признаки близости и холодности. Малейшие доказательства любви и равнодушия.

«Обрати внимание, как холодно она себя держит, – пишет дядя А. – Плечо слегка повернуто в сторону, едва заметно. Смотрит куда угодно… только не на него и даже не на тебя. Такое странное ощущение взаимного безразличия…»

Всю ночь мама шлет мне голосовые сообщения: Проснись, Кио-тян / Важно быть честным / Это много лет назад сказал Оскар Уайльд / Не знаю, как это сказать / Английский мне неродной / Каваий[28], Кио-тян / Я знаю, ты была лапушкой / Я растила тебя практически сама / И папа тебя любил / Ты понимаешь, я имею в виду Майкла / По-моему, ты считаешь, что друзья и студенты важней семьи / Но я сильно сомневаюсь на этот счет / Я стараюсь, как могу / Ладно – десу / Пожалуйста, позвони мамочке. Аригато[29] / Такие вещи сводят меня с ума / Почему ты не звонишь? / Почему тебе надо обязательно говорить по-английски? / Ты забыла, кто я?

Я возвращаюсь домой и вижу, что мама соорудила нашему амариллису мудреную опору из палочек для еды и зажимов для пакетов. На наши души действует полная луна. На другом конце города тусклый лунный свет заливает оранжерею, и где-то внутри пять амариллисов, прижимаясь к стеклу, плачут по австралийским братьям. Все эти растения в другом полушарии поглощают в небе отраву. Амариллисы способны выжить в пожаре – но в пожаре какой силы и продолжительности? Пройдут месяцы, прежде чем из выжженной земли, на обугленных стволах начнут расти побеги, крошечные усики развития.

Проснись.

Сидя рядом, мы смотрим фотографии из моей поездки, и я натыкаюсь на сохраненное в телефоне фото улыбающегося А., модного в свои преклонные годы. Я уже почти пролистнула его, но мама подняла руку: Стоп. Он в очках с черепаховой оправой, греется на солнышке. Я чувствую внезапную острую боль – и не могу сказать, что это моя боль.

– Как ты думаешь, глядя на эту фотографию, что могло произойти? Ты думаешь, что…

– Да, – спокойно отвечает мама.

проснись

Однажды в Торонто, на исходе моего десятого года, мы с мамой пошли в большой универмаг. Прохаживаясь по рядам, мы слышали странный голос из динамиков. Мама подошла к кассирше и спросила: Что это? Кассирша дала ей магнитофонную кассету. На обложке была черно-белая фотография ее старинной подруги, с закрытыми глазами целующей мужа. Я это возьму, сказала мама.

Этот альбом японской художницы и английского музыканта вышел в середине ноября 1980 года, и первые отзывы оказались отрицательными и почти одинаковыми. «Критики сетовали на неровность альбома и самолюбование», – пишет Ханиф Абдурракиб.

Мы прослушали эту кассету в маминой комнате, с мамой и моей девятнадцатилетней кузиной, которая тогда гостила у нас. Помню, я сидела на ковре. Первую песню я уже слышала по радио. Веселую, в быстром темпе. Затем мы перешли ко второй записи. Она начиналась тихо, с нежного шепота Й. на японском: Обними меня, любимый. Но под конец, когда отзвучал английский текст, стоны и вздохи Й. достигли пика. Она призывала своего любовника к более интенсивным действиям. Кричала по-японски, в сладкой агонии? Или от боли?

Мама вытаращила глаза. Моя кузина в тихом ужасе уставилась на мыски своих домашних тапочек.

Еще, еще, – требовала на японском языке японская художница. Мама захихикала. Кузина тоже. «Мне нравится, – сказала она и засмеялась громче. – Очень нравится».

Помню, как шок на мамином лице сменился другим чувством – восхищением. Голос японской художницы звучал требовательно, громко и без всякой стыдливости. Она воплощала в себе всё то, чем были для меня те азиатские женщины, с которыми я росла. Но, переживая стресс из-за адаптации к другой стране и культуре, они научились сдерживаться в обществе белых.

Мне было всего десять лет. Мои груди представляли собой два малюсеньких бугорка, и самоуверенность японской художницы, возможность превратиться в раскованную взрослую женщину казались мне чем-то из другого мира. Я была так застенчива, что в течение долгих лет даже себе с трудом признавалась в своих страстях и желаниях, но выраженные в звуках ее стонов обещания отложились у меня где-то в глубине души. Подготовленная ее оргастическим криком, хранимая ее музыкой и откровенностью, я узнала о допустимости желания, не нуждающегося в извинениях. О том, как здорово позволить себе непозволительное поведение. О женщине, которая требует еще.

«Это голос женщины, которая близка к оргазму, и она кричит, чтобы ее обняли, чтобы ее взяли, – объясняла Й. журналу Playboy, когда вышел этот альбом. – Это будет воспринято неоднозначно, потому что звуки, которые издает занимающаяся любовью женщина, до сих пор многим кажутся менее естественными, чем, скажем, рев „Конкорда“, убивающего природу и атмосферу».

За шесть записанных в совместном альбоме песен японскую художницу подвергли порицанию. Однако через месяц после убийства ее мужа отношение к ней резко изменилось. Она стала вдовой. «Старые ругательные рецензии… были отозваны и уже не публиковались, а позже были отредактированы», – пишет Абдурракиб.

Спустя год после гибели английского музыканта мы с мамой поехали в Нью-Йорк. Она пошла домой к японской художнице, которая жила рядом с Центральным парком, и взяла меня с собой. Она хотела оставить швейцару записку для своей старой подруги. «Мне очень жаль, что так случилось с твоим мужем, – написала она. – Надеюсь, ты нашла дочку».