Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 38)

Мой отец, подтвердила она, знал, что я не его ребенок, он рассказывал ей, как моя мать сообщила ему по телефону о своей беременности, когда он был во Вьетнаме. Она говорила, а я заметила за собой, что сижу и киваю, точно китайский болванчик, повторяя: а-а, а-а, а-а… наконец-то нашлись ниточки. Дж. стала первой, кто подтвердил мне, что знал и, возможно, чувствовал мой папа. Факт тем более примечательный, что моему папе несвойственно было с кем-либо так откровенничать. Она занимала особое положение.

Я спросила, не задумывался ли он о том, что, может быть, стоит открыть мне истину, и она ответила, что его терзали сомнения. «Мы обсуждали это каждые несколько лет, и каждый раз он решал, что момент неподходящий». Они – мой папа и его тайная конфидентка – пришли к выводу, что иногда гуманнее не раскрывать тайну.

Сиссела Бок в книге «Тайны: Об этике умалчивания и откровений» пишет, что тайны могут повлечь за собой как выгоды, так и страдания:

Насколько могут быть смешаны уровни секретности и откровенности, хорошо показывает миф о ящике Пандоры. Это одна из многих историй о бедах, настигающих тех, кто делает тайное явным и таким образом выпускает опасные силы на волю из темноты и тишины, где им надлежит оставаться. Другие мифы повествуют о тех тайнах, разрушительная сила которых сохраняется до тех пор, пока их не раскроют. Их злую энергию можно подавить, лишь проникнув под их завесу.

В различии между страданиями и выгодами не учитывается суровая правда: не всегда знаешь, что произойдет после того, как тайна будет раскрыта. Пагубные на первый взгляд последствия могут на поверку оказаться благоприятными. И наоборот. Мой папа был человеком вдумчивым, который оценивал степень контроля и уровень мастерства пилота. Он бы проанализировал физику своей тайны – расстояние до земли, скорость падения. Если бы была вероятность жесткой посадки, он покачал бы головой и заволновался бы, что я стану осуждать маму, что наши и так хрупкие связи могут совсем оборваться.

Я заметила, что Дж. смотрит на меня. Она повторила свой вопрос.

– Вам стало легче?

Я тоже посмотрела на нее.

– Вам стало легче оттого, что вы всё это узнали? – снова спросила она.

– Пожалуй, да.

Дж. осторожно улыбнулась и отвела глаза. Я видела, что ей неловко, хотя она и отнеслась ко мне с сочувствием. Как мне могло не стать легче? Я погрузилась в квест, бродила по эмоциональным полям папиной жизни. Она владела нужными мне документами – теми, что папа предпочитал скрывать. Его тайная связь с Дж. – не самое главное. Она была папиной сообщницей. Эта связь меня несколько шокировала и в определенном смысле оставила за бортом.

– Я могу вам еще что-то рассказать? – спросила она.

В ее тоне слышалась категоричность, отчего я поняла, что, как только мы выйдем из кафе, я ее больше не увижу. Что еще мне нужно было узнать?

– Мне не дает покоя одна мысль, – сказала я. – Как вы думаете, что удерживало их вместе?

Папа много раз говорил мне, что у них с мамой была трудная любовь, однако ни разу толком не объяснил характер их связи – столь неуловимой, что я не могу припомнить даже самого незначительного проявления на людях симпатии моих родителей друг к другу. Ни объятий, ни слов любви. Или я плохо помню, как менялись их отношения? Я подумала о сильной струе воды из крана, когда мама по утрам наполняла чайник для папиного любимого растворимого кофе. О рубашках из мягкого хлопка, которые она обычно ему покупала. О быстром жесте обожания, каким поправлялась соскользнувшая с плеч шаль. Маленькие, особые признаки нежности.

Что их удерживало? Я хотела услышать мнение Дж. Сентиментальность, вина, тоска по ушедшей матери?

– Ну, я думаю, ваш отец искренне заботился о вашей матери, – сказала она.

– Да.

– Но.

Вот, сейчас, – подумала я.

Следующие ее слова пошатнули многое из того, что я к тому моменту для себя установила. Когда я была маленькая, объяснила она, мой отец уходил на какое-то время, но бесконечный поток маминых угроз неизменно возвращал его обратно – в частности, мама грозилась рассказать мне правду, когда я подрасту и буду способна всё понять. Не один раз я становилась орудием, которое расчехлялось, стоило папе не угодить маме или не сделать того, что она от него хотела. Иными словами, тайна не лежала под спудом. Она проходила по всему дому – мощный электрический провод для регулировки звука и управления.

– Но и она пыталась уйти от него, – наконец произнесла я. – И говорила, что при каждой такой попытке он тащил ее назад…

– Потому что он опасался вас потерять. И что вы останетесь одна. С вашей матерью.

То, что открыла мне Дж., заставило меня примолкнуть. Я слышала, как она отпила кофе, как сглотнула, как тихонько звякнула о блюдечко чашка. У меня не было причин ей не верить. Я знала, что мама не скупилась на угрозы. У меня в памяти всплыла картинка с квадратным кожаным чемоданом – мама всегда держала его упакованным и говорила мне прямо и косвенно: если ты не будешь мне хорошей дочкой, я от тебя уеду и вернусь в Японию. Когда я ее огорчала или чересчур агрессивно с ней спорила, когда ей казалось, что материнство дается ей слишком тяжело, когда в ней закипала злость на судьбу – во всех таких случаях она прибегала к этой угрозе. В конце концов я научилась понимать истинное значение уложенного чемодана: я хочу домой. Но в детстве я просто смирилась с тем, что любовь непостоянна и ее объем меняется. Пусть мама грозится – это нормально. Точно так же как смирилась с ее загадочными обещаниями, в частности с тем, что она по самым разным поводам обещала спрятать меня в пещере, если возникнет такая необходимость, – как в «Звуках музыки», когда монахини прячут от нацистов фон Траппов в погребе аббатства. Я могла удивиться, представляя себе, как она увозит меня в аббатство, но ни разу не задала ей вопрос: Какая еще пещера? Какие нацисты?

– Стало быть, он остался в качестве живого щита, – тупо отозвалась я. – Чтобы защищать меня от мамы.

Если всё так и было, стоила ли игра свеч?

Это был нелегкий рассказ – про то, как мой белый отец пришел мне на помощь, как он всегда желал мне больше любви, чтобы я больше любила маму, чтобы была свободной и сильной, чтобы реализовала свои возможности, в то время как моя мать, лишенная возможности жить в более благоприятных условиях, зачастую желала мне меньшего.

Однако насчет связи между моими родителями Дж. была не совсем права. Я бы даже сказала, совсем не права. Даже если их союз держался на лжи, в их отношениях сохранялась тенденция к преданности – на уровне самых простых обязательств не отступаться и не отворачиваться друг от друга. Это было не то, во что я, их дитя, хотела бы верить. На самом деле я склонна думать, что без такой установки жизнь была бы проще. Но я ее видела.

Маме не всегда нравилась наша с папой близость. В последние годы его жизни, особенно когда метастазы, в конце концов убившие его, отняли у него силы, она часто спрашивала, почему я всегда на его стороне. Почему я так переживаю из-за того, что с ним случилось. Как ты можешь быть за него, если он меня предал? Но после его смерти, когда я раскрыла их тайну, ее злость улетучилась. Чуя, что мое отношение к папе под угрозой, она принялась шлифовать и полировать его память. Он отпустила свои обиды в тот самый миг, когда могла бы начать демонизировать его и убеждать меня, что он вынудил ее вступить с ней в сговор и даже спланировал их общий обман.

Не суди его, – сказала она. – Он тебя любил. Он всегда хотел, чтобы ты была в безопасности. Говоря о нашем взаимном влиянии друг на друга, она использовала такие слова, как прекрасный дар. Она не раз рассказывала, как он спас меня в младенчестве – забрал меня из Клиники тропических болезней, где меня по ошибке лечили от малярии и лучше мне не становилось. Он спас тебе жизнь, – говорила она. – Он спас тебе жизнь!

Они защищали друг друга. В отсутствие супружеской верности сохраняли преданность – ту, что, вероятно, только и возможна при обоюдных изменах.

Мы всё еще сидели в кафе. Дж. как бы отгородилась стеной холода, но я почувствовала, что, когда она заметила мой удрученный вид, стена немножко подтаяла. Дж. сделала паузу и спросила, очень заботливо: «Вы хорошо себя чувствуете?»

Я подняла глаза и отметила, испытав легкое восхищение, как безупречно она выглядит, сидя со сложенными на коленях руками: стрижка с окрашиванием только что из салона, ровный голос, все эмоции строго под контролем – ничего общего с моей мамой. Интересно, что она знала о моей матери, помимо того, что та была «женой Майкла»? Я подумала о двух женщинах, имевших друг о друге лишь самое общее представление, о том, как нелегко было каждой из них понять нужды и желания соперницы.

Я ощущала тепло в ее голосе, но сама оставалась в кольце осторожности. Может, я чувствовала себя немножко униженной. Я не понимала, как относиться к малознакомой женщине, хранительнице наших тайн, которая на протяжении стольких лет знала массу подробностей моей личной жизни и, наверное, поскольку мамина память распадалась на фрагменты и рассыпалась в пыль, – была моим последним проводником к семейной памяти.

Я понимала, что пожалею, если уйду, но попрощалась с облегчением.