Кио Маклир – Корни. О сплетеньях жизни и семейных тайнах (страница 37)

В культуре многих восточноазиатских стран цифра 4 считается несчастливой. По-японски она произносится так же, как слово «смерть». По мере того как я всё глубже вникала в семейные тайны, число 444, вселяя в меня ужас, исправно появлялось всюду, куда бы ни упал мой взгляд, – на часах, номерных знаках, трамваях, рецептах.

Я решила посоветоваться с дядей Р., мистиком, тем самым, который первым подвиг меня на всё это мероприятие. Мой дядюшка с его божественными предвидениями имел массу странных черт характера, но было в этом и много хорошего – в частности, его невозмутимая реакция на мои слова о том, что меня преследуют четверки.

Дядя, веривший в достоверность нумерологии, гороскопов и прочих карт для изображения неизъяснимого, предположил, что четверки потому лезут мне на глаза, что со мной хочет наладить контакт некий дух. 444 – число защиты и моральной поддержки. Возможно, дух какого-то умершего человека пытается дать мне знак, что я следую верным путем.

Чтобы узнать мнение независимого эксперта, он проконсультировался со своей знакомой, медиумом из Швейцарии. Она изучила мою натальную карту, сравнила ее с натальной картой моего отца Майкла и ответила: «444 повсюду говорит о том, что ангелы-хранители активны и защитят ее от любых негативных воздействий». Это невероятная удача, – сказала она. И добавила, что, если сложить персональное число Майкла с моим, получится 10, а потом 1. «Это хорошо согласуется с новыми начинаниями и позитивным настроем. Его высшее „я“ велит ему принимать участие в ее жизни, и ее высшее „я“ тоже выбирает его. Значит, так тому и быть».

Звезды могут свести людей, вера может указать путь. Вообще-то сверхъестественные утешения не для меня, и я, очевидно, столкнулась со спорными нумерологическими выводами, однако в свете этой новой прекрасной теории число 444 стало чудесным светлым провидением. На тот момент я стала верующей. Я поверила в предопределение. Даже мой внутренний вечно сомневающийся циник не мог опровергнуть картину встречи наших высших «я», говоривших: Ты.

Всё верно, – спокойно думала я. Это обозначено на космической карте. Так было задумано на планетарном уровне.

Мною начала овладевать идея о предопределенном выборе.

Это побудило меня к дальнейшим действиям.

декабрь 2019 – август 2020

11. тодзи

(зимнее солнцестояние)

зимнее

Я говорю с мамой по-японски, и, несмотря на мое сносное произношение, это не та певучая речь, которую хотелось бы слышать. Во время бесцельных ночных прогулок по окрестностям я совершенствуюсь с помощью обучающего приложения, стараясь вытащить из небытия слова и одновременно напомнить задубевшему языку его родную речь – ту, что теперь звучит для меня либо по-детски, либо чересчур официально. Поскольку я никогда не учила японский в виде «лексики» и «грамматики», он сидит во мне подобно необъятному облаку.

Это школьная работа, которая учит смирению. Онкогеронтолог предупредил меня, что по мере прогрессирования деменции люди нередко начинают снова говорить на «языке своих матерей». Кое-кто забывает усвоенный во взрослой жизни язык и возвращается к успокаивающим ритмам знакомых с детства слов. Если это произойдет, думаю я, кто тогда сможет общаться с мамой? Я восстанавливаю свой японский, чтобы вернуть ее близость, вернуть ее домой, к ее давнишним воспоминаниям. Готовясь к нештатным лингвистическим ситуациям, я произношу заново выученные слова и фразы, но мама хмурится и отвечает на безупречно чистом английском языке.

Более того, мама выходит на улицу и на мои жалкие попытки отвечает на языке сада. Она говорит языком неряшливой листвы и тусклого, зернистого сумрака. Она говорит языком высохших плодов, оставленных птицам; остовов вернонии, похожих на призраков. Она говорит языком извилистых, тихо дремлющих в земле корней.

Оттенки растений – светло-бурый, соломенный, ржавый и серовато-коричневый. Растения разлагаются, входят в самый тяжелый период жизненного цикла. Краски блекнут, но лилово-красные георгины по-прежнему балансируют на границе зимы, плотно прижавшись к изгородям вдоль улицы. Моя мама говорит на языке георгинов!

Я повторяю за ней и тоже пытаюсь говорить на садовом языке.

Не убирайся в саду, – говорит она, когда видит меня с секатором в руках, готовую обрезать старые растения. – Если ты их обрежешь, кто следующей весной станет старшим поколением, откуда молодые побеги узнают, как им расти? Она учит меня наречию высохших внешних листьев, соцветий, зимних стеблей и скелетов растений. Мы слушаем ветер, который треплет на клене последние пять листьев. Говорим на языке темной земли, покрытой жидковатой грязью, вони питательного перегноя. Говорим на языке воздуха, насыщенного запахами компоста, мокрого железа и крови. Мы прикасаемся к тому, что не передается обычной речью.

И на какой-то миг я готова поверить, что на практике увядание сада поможет мне смириться с деградацией моей матери. Я слышу, как мертвые цветы дают мне важную консультацию. И даже если красивый пейзаж вводит в заблуждение, если присыпанные снежком живописные останки обманчивы – мне всё равно.

Все эти случаи, когда она говорила: Нихонго-ва ханасимасэн ка?[25] Все эти случаи, когда мне казалось, что мой заплетающийся язык ее огорчает. Я-то думала, что она хочет от меня беглой речи профессора или поэта; теперь я понимаю, что ей просто хотелось иметь со мной нечто общее, что можно было бы назвать нашим.

любовницы

Тех, кто его любил, мой отец Майкл помещал в отдельные комнаты. Потом он умер, и разделяющие нас стены начали рушиться. Из-за хлипких перегородок вышли люди – объяснить, какую роль они играли в его жизни. Намереваясь превратить в квартиру-студию его разделенную перегородками жизнь, я обратилась к тем, кого знала только по имени.

За много месяцев до этого я познакомилась с последней папиной любовницей, и она вскользь заметила, что у него было еще два серьезных романа. Она назвала имя одной из этих его партнерш – Дж. В начале зимы я связалась с Дж. и спросила, могла бы она встретиться со мной за чашкой кофе. Волнуясь из-за перспективы получить нежелательную информацию, которая посеет хаос в моей и без того шаткой картине, я отложила встречу. Я хотела кое-что узнать, но вовсе не была уверена, что справлюсь с потрясением, услышав то, о чем не спрашивала.

Это была вторая из «других женщин», с которой я планировала встретиться лично, но предательство по отношению к маме ощущалось уже не так остро. Поскольку всплыл факт и маминой неверности, она сама не казалась невинной овечкой. Она согрешила. Доказательством тому была я. Тот, кто оказывается по обе стороны истории – в лагере и обиженных, и обидчиков, – теряет моральное превосходство.

И всё-таки я нервничала. Я почти надеялась, что Дж. не придет. Я боролась с желанием отменить встречу. Но подруги велели мне идти. Это может оказаться полезным, – говорили они. – Она может что-то знать. Это была правда. Мне открылась столь странная, неправдоподобная и давнишняя история, что временами я на каждом шагу сомневалась в правильности восприятия и подозревала, что теряю связь с реальностью. По крайней мере, думала я, Дж. подтвердит мои сомнения и замешательство. А если мне повезет? Тогда она ответит на мучившие меня вопросы: точно ли Майкл знал, что я не его ребенок? Он по доброй воле взялся меня растить?

Мама меня уверяла, что он знал правду, но на ее заверения я не могла полагаться. Когда я заводила об этом речь, она каждый раз отвечала по-новому. Нельзя было исключать, что папу обманывали – или даже он сам обманывался. Он запросто мог себя убедить в том, что врач с Харли-стрит ошибся насчет его бесплодия.

Мы с Дж. встретились в университетском кампусе, в популярном среди студентов кафе. Кассир принял у меня заказ из-за витрины с французской выпечкой, а потом раздавшийся где-то сзади голос позвал меня к столику в тихом уголке. Дж., в семьдесят с небольшим сохранившая свой шик, выглядела точно так же, как на папиных поминках: высокая и стройная, взгляд мягкий и доброжелательный. Однако на этот раз ощущалась некая напряженность. «Итак», – сказала она после того, как мы преодолели стадию дежурных светских реплик. На ее лице читались неуверенность и ожидание. Я поняла, что она готовилась меня выслушать.

Я набрала в грудь воздуху и принялась излагать всё, что мне довелось открыть, начиная с теста ДНК. Пока я говорила, она не шевелилась. В завершение я сказала, что прошу ее помочь мне удостовериться в том, что знал и чего не знал мой отец. Я чувствовала на своем лице изучающий взгляд ее спокойных глаз.

– Entre nous[26], – наконец произнесла она. – Мне бы не хотелось, чтобы вы перенесли всё это на бумагу.

– Да, конечно, – тут же ответила я.

И она начала рассказывать то, что мне следовало услышать, но не следовало воспроизводить. Она сказала, что познакомилась с моим отцом на работе, вскоре после того, как 28 сентября 1972 года приехала в Лондон, «в тот день, когда Пол Хендерсон забил победный гол в серии хоккейных матчей между сборными Канады и СССР». О нескольких проведенных вместе годах она мало что поведала, но дала ясно понять, что их пылкие поначалу отношения – ему было сорок два, а ей двадцать пять – довольно быстро перешли в долгую и теплую дружбу.